Читаем Полёты на метле полностью

Санечка стоял, хоронясь за колонной старинного крыльца. Лицо его было до глаз укрыто шарфом, в рукаве брезентовой штормовки он прятал обрезок свинцовой трубы. За спиной Санечки светились большие окна центральной сберкассы, заканчивающей рабочий день. А в двадцати метрах от таящейся фигурки поэта (о, Господи! поэта!) только что тормознула машина Госбанка. Человек в штатских брюках, в форменной рубашке, прикрывающей кобуру — с пистолетом на бедре, прижав локтем пухлую черную папку — там удостоверение и доверенность на получение денег — покинул пыльный «газик» и скорым профессиональным шагом направляется в особнячок фальшивого ампира, где находится сберкасса, где на крыльце его поджидает Санька… Происходит обычная ежевечерняя инкассация выручки. Но поджидает Санька…

Да что я такое на этой Земле, чтобы терпеть подобные вещи?

И в следующее мгновение я — я! — выхожу из дверей сберкассы в штатской юбке и форменной рубашке, прикрывающей кобуру с пистолетом на бедре, прижав локтем пухлую папку — там удостоверение и доверенность на получение денег. Другой рукой я сжимаю зеленый мешок, завязанный веревочкой под пломбу. Я держу мешок чуть впереди себя — чтобы Санька увидел сначала его, чтобы не успел сообразить: вошел в сберкассу мужчина-инкассатор, а выходит…

Не успел. И надо мною взмывает черная тень Санечкиной руки с занесенным обрезком свинцовой трубы.

И он увидел мое лицо.

Санечка обморочно закатывает глаза и заваливается к сырой, поросшей зеленой плесенью стене. Я хватаю мягкое, ватное тело обеими руками и уношусь по своему эшелону в астрал.

Затаптывая в теплой пыли мои следы, проходит крыльцом инкассатор Госбанка, держа привычный путь от дверей сберкассы. Но нас уже нет на его дороге.

Было невероятно трудно тащить тело Саньки сквозь тьму, расталкивая плечом мрак, продираться во мгле, от которой в глазах плясали кровавые искры… Я изрезала руки о звезды, отводя их с нашего пути. Я изрезала руки о звезды…

Первое, что я делаю, оказавшись в мансарде, отвешиваю от полноты души несколько звонких пощечин Саньке:

— Что ж ты, так тебя, перетак, разэтак!..

Он только мотает головой. Он плачет, кашляет, давится словами и соплями, он катается по полу, он рычит и матерится. Он орет:

— Вы!.. Ничего не понимаете, вы все! Что ты себе думаешь, я решил достать эти пять тысяч вот так, я не знал Уголовного кодекса?! Да наплевать мне — восемь лет, десять лет, в гробу видал! И не воображай, будто бы я ей эти тыщи в лицо кинул и гордо удалился! На! На коленях преподнес бы, с почтением, умолил бы принять… И взял бы ее, любил бы ее, а потом пусть вяжут! Ничего не понимаете…

Пока он нес всю эту околесину, я позвонила Стасу и послала к его дому такси. Стас примчался через десять минут.

Указывая на невменяемого Санечку, я сказала:

— Напоить. Крепко. Сидеть возле всю ночь. Не выпускать.

Стас — золотая душа — ничего не спросил, только кивнул и принялся за дело. Через полчаса Санька спал на моей кушетке, бормоча и кидаясь во сне. А я ушла. Третья ночь без сна. Помоги, Маргарита!

Рассвет застиг меня над крошечной речушкой, которая негромко лилась через песчаные перекаты, с забавным трудолюбием тащила сбитые ночным ливнем розы и спелые яблоки. Я купала в реке босые ступни, плакала потихоньку, дивилась сама себе. Ну что я такое, и что такое мои двадцать два года?!

Второй день семинара. Я любезно улыбаюсь разнообразным гениям из провинции, кокетничаю с мэтром, который занимается тем, чем ему и положено: добывает в периферийных морях литературные жемчужины. К его немалому удивлению, две он уже выловил. Дальше все известно: вызов в Москву на какое-нибудь дежурное совещание, публикация в задрипанном журнале с благожелательным предисловием нашего высокого гостя… а потом как придется. Как повезет.

Ах, Инна Инина, Инна Инина… Рыжее мое Лето…

Санька проснулся к полудню. Но суровый Стас применил мой рецепт, и Санька снова уснул. Спи, дитя мое, о, спи, поэт. Сон лечит все, он маленькая смерть, умри, Санечка, ведь ты воскреснешь, я знаю, что делаю, я знаю, я отвечаю за все…

Все закончилось наконец, и разъехались по своим градам и весям гвардейцы литературы первого областного призыва. Я помахала вслед белым платочком, промокнула слезы и, прихватив завязанную на бантик папочку с подборкой произведений участников семинара, явилась прелестным осенним утречком в издательство.

А в издательстве в кресле заведующего литературной редакцией сидел боров. Натуральный такой себе боров, жирный, розовый, в усах и при галстуке. Да ладно, умеем мы и с такими разговаривать, какие проблемы…

— Ах, здравствуйте, здравствуйте, чудная погода, какая осень стоит, знаете ли, а у нас тут семинар случился, и вот вам двадцать авторских листов исключительно талантливого текста.

— Мгм…

— Понимаете ли, наш город, с его замечательными литературными традициями, климат у нас опять же прекрасный, южный ветер и прибой, тени великих бродят под кипарисами, молодые достойны своих великих предшественников, и опять же обком комсомола.

— Мгм…