Читаем Полёты на метле полностью

Старший уполномоченный победно продолжал:

— А в прошлом году летом у вас англичане какие-то гостили!

— Да вы что?! — захлебнулся возмущением Дар. — Как вы смеете? Следили за мной?

Гости оставили возмущение поэта без внимания, зато старший уполномоченный с коварной улыбочкой вытащил из-за диванной подушки затрепанный журнала «для мужчин».

— Это они вам подарили?

Дар уже не знал — смеяться ему или гневаться. Я долго не могла понять, почему он сразу не выгнал в шею непрошеных визитеров, а потом почувствовала: каким-то жутким, мистическим холодком веяло от этого разговора, от двух жалких, но все же странно грозных людей, по-хозяйски расположившихся в кухне Дара.

— И вообще! — продолжал старший уполномоченный. — Народ к вам толпами шляется! Девки размалеванные! Песни орут! Притон какой-то, соседи жалуются. Прекратите вы это все, пока не поздно, мой вам добрый совет… пока. А иначе — будем принимать меры.

Мне это все порядком надоело. И я не могла удержаться от мелкой пакости: стакан в руке старшего уполномоченного вдруг шевельнулся и опрокинулся. Надеюсь, это не отстирается. Дешевка, конечно, не месть даже — мстишка, но уж очень хотелось.

А дела-то, между прочим, у Дара неважные. Нервов ему помотают, это точно. Слава Богу, времена другие: раньше-то по «сигналу общественности» и вправду могли на лесоповал…

Дома меня ждали встревоженные Санька, Матвей и Стас. Кешка не утерпел и вернулся под окно Дара. Вскоре они пришли вместе — непрошеные гости наконец избавили поэта от своего присутствия, пригрозив долгой отныне «дружбой».

Мы впали в уныние. Не то, чтобы боялись, скорее — было противно. Дар петушился:

— Да чего они мне сделают! Телегу на работу — так некуда… А из комсомола я и сам выбыл…

Да, трудно отнять что-либо у человека, не имеющего ничего. Дар, насколько мне известно, умудрялся жить на сумму пятьдесят копеек в день, причем сочинил целую философию по этому поводу. Там были и всем известные постулаты вроде: «Не в деньгах счастье», и совсем свежая мысль: «Можно прожить вообще без денег». Мы когда-то крупно поцапались с Даром — мне противна эта философия нищеты, а Дар утверждал, что меня снедает гордыня и суета, приводил в пример йогов, дервишей и странствующих миннезингеров. Ну поэт, что с него возьмешь. Что йогам — им хорошо. Завязался узлом и сиди спокойно. Развязался, руку протянул, банан съел и спи себе на гвоздях. Тепло, и ментовка не вяжется. А любой дервиш или миннезингер у нас называется просто — «бомж». Со всеми вытекающими из этого названия последствиями. Так-то.

Наверное, это очень субъективно. Я, например, лучше с голоду помру, чем протяну руку за подаянием. Возможно, именно это и называется гордыней. Но когда я смотрю на вечно веселого Дара, мне хочется быть богатой. Для того, чтобы анонимно назначать этим охламонам стипендии. Пусть сидят по своим кельям и без тягостных забот о куске насущном ваяют нетленку. Пусть спокойно женятся и заводят детей. Пусть ездят, куда захотят. Ну невыносимо же видеть их существование! А ведь еще не вывелись умники, знающие точный рецепт: надобно всем этим поэтам идти работать на заводы к станкам. Смену отработал, а вечером и по выходным пиши себе на здоровье вирши про доблестный рабочий класс и героическое крестьянство.

А, ладно. Так и мозги продумать недолго. Тем более, что от меня требуются не абстрактные размышления, а вполне конкретная помощь вполне конкретному человеку.

— Знаешь что, Дар… Ты бы уехал на время а? Сезон еще не закончился, хочешь поработать спасателем где-нибудь на побережье? Представляешь, пляж, музыка, шашлыки, девочки… а?

— Никуда я не поеду. Чего они ко мне привязались? Я в своем городе, в своем доме. Верни-ка ты мне рукописи. И вообще, парни, у кого есть что из моих вещей, тащите обратно. А то не ровен час, могут и вас тряхануть…

— Но-но. Ты не увлекайся все-таки, не тридцать седьмой год. Я склонен думать, что это была, так сказать, демонстрация.

Дар повернулся к Стасу:

— Это как же?

— Ну, понимаешь, скорее всего соседи накапали. Сам подумай — живет одинокий молодой человек, бабы к нему ходят… Ходят?

— Само собой.

— Ну вот. Дружки собираются, отнюдь не абстиненты. Не работает опять же нигде. А народ у нас хорошо дрессированный, бдительный. Четко усвоил, что нет такого звания — российский литератор, а есть — бездельник и тунеядец. Усек?

— Да чего я им сделал?

— Ну ты ж бумагу все-таки мараешь. А они — бойцы идеологического фронта, вечно на посту. Пугнули тебя, да и все. Это, скорее всего, за тот концерт, чтоб не выпендривался.

— Это они-то будут дешевыми пугалками заниматься?

— А ты уже терновый венец примериваешь? Пострадать захотелось, слава Бродского покоя не дает? Не суетись, Дар, далеко нам до Бродского. А эти… Лучше ж перебдить, чем недобдить. Вот они и стараются. Натура такая! Вернее — привычка…

— Ну я им сделаю…

— Тихо, тихо… рано расхрабрился. Или, может, уже начинать собирать подписи в твою защиту? Не цените вы своего счастья! Это ж только у нас автору гарантировано, что у него хоть какие читатели будут, хоть общественность поинтересуется…