Я снова растворяюсь в своей истории, в том времени, когда ходил по земле. Пробую ее на вкус. Чувствую ее, но пока до конца не знаю. Я отстаю от тебя, когда ты проходишь под аркой. Свою работу я исполнил, доставил тебя до места, хотя беспокоюсь: вдруг все еще может обернуться скверно, превратиться в кровавое месиво. Я сжимаюсь и вспоминаю. Гремящий мешок с картинками вернулся, его перетряхнули, так что теперь на поверхности оказались новые рисунки.

Вот две реки, первая – яркая и сверкающая. Она кажется мне потоком драгоценностей, и мне приходится прищуриться, так она сияет. Я смеюсь от радости, и ощущение смеха прокатывается по моему телу до самых пальцев ног. Вторая река широкая, течет медленно, и на этот раз мне больно на нее смотреть, но я не щурюсь. Там, где день похож на ночь, слышны громкие голоса – двое, «бери свои тряпки и проваливай», говорит один другому. Горизонт озаряется вспышками. Впереди видна спина человека, пробирающегося между деревьями.

Я замираю. Сердце у меня колотится.

И мой рот наполняется вкусом грязи.

29

Зеленый человек

20 ноября 1983

Стоя возле дома, где жил Том, я посмотрела наверх. В одном из окон висел видавший виды пацифик.

Высокие стебли высохших маков тянулись в небо, будто пустотелые тощие люди. Я поискала среди них Тень, но его не было видно. Он, наверное, исчез, когда я вошла под арку.

Из-за угла, насвистывая, вывернул Криспин. Я отметила, что он темнее, что кожа у него на лице толще и грубее, чем у Тома, хотя выглядел он моложе. На нем было то же пальто, что и раньше, с разрывом на груди. Глаза его казались посеребренными, как старое зеркало.

– Чего тебе надо? – выговор у него был, как Барбара сказала бы, «культурный».

– Я пришла к Тому.

– Мы не принимаем гостей. Не тот дом. Лучше тебе прямо сейчас развернуться и быстренько отсюда убраться. Давай вали.

Он беззвучно исчез за домом. Я пошла за ним и заглянула за угол, но его уже не было.

Я так колотила во входную дверь кулаком, что у меня заболела рука. Ответа не было. Я снова застучала, теперь ногой, потом села на холодную каменную ступеньку, крепко обхватив себя руками. Я готова была спать на холодной каменной ступеньке, если придется. По крайней мере, рядом будут люди.

За дверью зашлепали шаги, и она чуть-чуть приоткрылась. Это был Том. Я видела, как он светился за дверью, пусть только краешек. У меня заколотилось сердце. Может быть, он забыл о том, как мы гуляли, и о том, как сказал, что у нас внутри похожие игрушки. Люди меняются за минуту. Я это знала. Дверь открылась шире, и Том улыбнулся мне, так что его высокие скулы чуть не заслонили глаза.

Наружу высунулась рука, и меня втащили в дом с такой силой, что мои ноги почти оторвались от земли.

– Я все надеялся, надеялся, что ты придешь. Совсем не мог оставить Элизабет, а она больше не выходит. Входи, входи.

Говоря, он танцевал на месте какой-то смешной танец, потом потянулся за моим чемоданом и тоже втащил его в дом.

Криспин, должно быть, вошел через черный ход, потому что появился из глубин обширного вестибюля, пол которого был вымощен черной и белой плиткой, из-за чего мы втроем выглядели, как фигуры на шахматной доске.

– Ты, – заявил он. – Я, кажется, уже отдал тебе приказ к отбытию.

Я зажала между пальцами складку на пальто.

– Знаю, ты мне велел уйти, но Том сказал, что я могу остаться. Правда?

Том перестал танцевать и замер.

– Да, – тихо произнес он. – Конечно, ты останешься. Ты должна остаться здесь, Руби.

Криспин тронулся через вестибюль, и меня по какой-то причине удивило то, как он шел – боком, как паук. Когда он проходил мимо, Том шагнул на него, и боковое движение Криспина ускорилось. Закончилось оно у двери, за которую он скользнул. Я попыталась вспомнить, какая шахматная фигура ходит боком.

Ничто не предвещало, но внезапно я залилась слезами, которые все это время сдерживала. Слишком много всего случилось. Я жутко устала.