Она кивает. Впервые кто-то, посмотрев на Руби, не отвел глаза. Даже мать одной из женщин в палате вскрикнула, прежде чем метнуться к своей незапятнанной внучке.

Льюис садится в зеленое пластиковое кресло возле постели.

– Прости меня, Анна. Я был такой скотиной. Наверное, просто молодой и глупый.

Она меняет положение; разрыв, который оставила Руби, продираясь в этот мир, все еще отзывается острой болью, когда Анна шевелится.

Льюис берет ее за руку, и по ее телу проходит прежняя знакомая дрожь. Она снова ничего не может с собой поделать; это кажется таким естественным. Ногти у него безупречно чистые, и ее рука так идеально ложится в его ладонь.

– Все будет хорошо. Справимся, – произносит он слова, которые Анна хотела услышать месяцы назад.

Она не знает, не слишком ли они запоздали. Что-то в ней изменилось. Этого ли она хочет? Она больше ни в чем не уверена.

– Я еще ничего не решила, Льюис, – говорит она.

Но он продолжает: о своих планах, о делах, о кольце, словно она только что согласилась сделать все, как он считает правильным. Она понимает, что больничный запах снова утверждает свою власть. Он поглотил почти все ароматы, которые Льюис принес с собой. Остался только прохладный кладбищенский запах ирисов.

Льюис понемногу смолкает, будто поток пересох. Анна видит, как его глаза обращаются к окну, выходящему на парковку, она знает, что он уже думает о том, как выйдет и быстро зашагает к машине. Хотя после пытается себя убедить, что сама это придумала.

27

Кроличья нора

20 ноября 1983

Стоя возле синих холмов, я смотрела, как исчезает автобус: сначала он превратился в точку, взобравшись по дороге, а потом сгорел, слившись с солнцем, тяжело валившимся за горизонт.

У меня заколотилось сердце. Кругом было так тихо.

Что я наделала? Что со мной произошло, что я такое учинила? В прошлый раз я чуть не умерла, и вот, пожалуйста, снова убегаю. Теперь я могла по-настоящему умереть и соединиться с Тенью в вечности.

Облака отбрасывали быстрые тени, и они скользили с вершин вниз по склонам, пока не скрывались в лежавшей ниже долине. У меня закружилась от них голова. Я жаждала оказаться в лесу, под спокойным кудрявым покровом шелестящих листьев. Здесь все выглядело выбритым догола. Голова кружилась все сильнее, пока я не почувствовала, что сейчас упаду, рухну в ничто. Я села и обхватила лицо руками, чтобы унялась качка, шепча в ладони: «Черт. Черт. Черт».

Когда я, наконец, поднялась, прокладка у меня между ногами переполнилась и была тяжелой. В чемодане, среди свернутой одежды, которую мы с Барбарой уложили накануне, я нашла пачку чистых. Использованную прокладку я похоронила, пальцами разрыв красную грязь, хотя меня выворачивало от мысли, что моя кровь останется в земле. Это слишком походило на жертвоприношение.

– Куда мы теперь? – спросила я на случай, если Тень по-прежнему рядом.

Было тихо, только ветер свистел над вершинами холмов. Я обернулась и увидела, как Тень мчится вперед по извилистой тропинке.

– Подожди меня, – позвала я. – Подожди.

Когда я забралась повыше, мне пришлось остановиться; от тяжести чемодана болели пальцы. Я расстегнула молнию на передней крышке и нашла под ней кое-какие прощальные подарки: яблоко и несколько ломтиков тминного кекса – любимого лакомства Барбары, – завернутых в салфетку. Невеликие дары, но я была за них благодарна, я съела кекс, откусывая понемножку, ломая его пальцами на кусочки. Семечки были черные и мелкие, как будто в кексе зернышки, как в землянике; я клала их на зуб и прикусывала, так что острый сухой вкус наполнял мне рот.

За едой я заметила темное пятно, скрытое под бахромой свисающей травы. Я осторожно сунула руку внутрь, там было как-то прохладно, похоже на лес. Я встала и замахала руками, чтобы привлечь внимание Тени.

– Смотри, смотри – тут кроличья нора. – Я вытерла губы тыльной стороной руки. – Я не могу дальше тащить чемодан. Он слишком тяжелый. Кое-что я спрячу здесь. Нам вообще далеко еще?

Я оглянулась: пустота и тишина. Мне так хотелось плакать, что стало больно, но я себе не позволила, я внезапно решила: не здесь, не в этом отвратительном месте. Если заплачу, надежды для меня не будет никакой.

Я вынула пару башмаков и половину одежды и запихала все это в кроличью нору. Поставила тайную метку, две скрещенных палочки, надеясь, что мои вещи не падают прямо при мне – глубоко, в центр холма. Я попыталась вспомнить паломника, когда снова двинулась в гору, надеясь, что я на верной тропе, на той, что ведет к спасению. Однако уверенности, с которой шел он, в моем сердце не было.