Читаем Похищенная полностью

— У меня такого никогда не было, там везде были свечи, и пахло очень хорошо. Когда она мыла мои волосы и спину, руки ее были очень нежными. Она спустила грязную воду, добавила чистой и залезла ко мне в ванну, чтобы вымыть меня получше. Она целовала мои синяки и ссадины, и губы ее были мягкими, словно бархат. И она сказала, что забирает боль через мою кожу на себя.

Он посмотрел на меня, и я не знаю, как выдержала этот взгляд. Но я согласно кивнула, как будто то, о чем он рассказывал, было самой обычной и естественной ситуацией в мире.

— Она сказала, что я могу спать в ее кровати, потому что она не хочет, чтобы я ночью боялся. Я раньше никогда не испытывал прикосновения кожи другого человека — до этого никто меня даже не обнимал, — и я ощущал, как бьется ее сердце. — Он похлопал себя по груди. — Ей нравилось прикасаться к моим волосам, совсем как твоей матери нравилось касаться твоих волос, и она сказала, что это напоминает ей о сыне.

Моя рука, лежавшая у него на голове, затекла, и я с трудом боролась с желанием убрать ее.

— Она не могла больше иметь детей и сказала, что очень долго искала такого мальчика, как я. В ту первую ночь она плакала… Я обещал ей, что буду хорошим мальчиком. — Он снова замолчал.

— Вы говорили, что вместе с ней наряжались в костюмы… Вы имели в виду, в ковбоев или индейцев?

Обдумывание ответа на этот вопрос заняло у него очень много времени. А когда он все-таки ответил, я подумала, что лучше бы он этого не делал.

— После наших ванн каждый вечер… — Вот блин! — Я спал в ее постели. Так она чувствовала себя в большей безопасности, но в те дни, когда из командировок возвращался он, мы с ней принимали ванну пораньше, а затем я помогал ей одеваться. — Его голос упал. — Для него.

— Вероятно, из-за этого вы чувствовали себя как бы брошенным. До этого она принадлежала только вам, а когда домой приезжал он, то вас отодвигали на второй план.

— Она вынуждена была так поступать, он был ее мужем. — Он повернулся ко мне и твердым голосом сказал: — Но я все равно был для нее особенным человеком. Она говорила, что я — ее маленький мужчина.

Я все поняла.

— Разумеется, она думала, что вы особенный, — ведь она выбрала вас, верно?

Он улыбнулся.

— Точно так же, как я выбрал тебя.

Позднее, когда он забрался в постель и положил голову мне на грудь, я вдруг поняла, что мне его жалко. Это было в первый раз, когда я испытывала по отношению к нему что-то иное, кроме отвращения, страха и ненависти, и это пугало меня больше, чем все остальное.

Этот человек, док, силой похитил меня, насиловал, бил, мне должно было быть глубоко наплевать на его боль, но, когда он рассказал мне все эти вещи о своей матери, — а я знаю, что рассказал он еще далеко не все, — мне стало жалко, что у него оказалась такая прибитая мамаша, которая сломала его. Мне было жалко, что он попал в этот семейный приют с дурным обращением, жалко, что его новому отцу он, похоже, был до лампочки. Может быть, это потому, что у меня самой была покореженная семья? Может, я чувствовала его боль, потому что у меня была такая же? Могу только сказать, что я злилась, док, злилась и ненавидела себя за то, что могу чувствовать к этому извращенцу хоть каплю сочувствия. Меня выводит из себя даже то, что я сейчас рассказываю обо всем этом дерьме вам.

Большинство окружающих меня людей считают, что все это время он держал меня на мушке, и я не хочу их переубеждать. Как я могла бы им это объяснить? Как я могу сказать им, что, когда он рассказывал мне о таких местах на свете, как, например, Гибралтар, где живут все эти обезьяны, я находила его интересным и занятным? И что иногда, когда он растирал мои отекшие ноги, мне это нравилось. Или что он мог быть таким увлеченным и забавным во время наших чтений или когда готовил обед, — каждый раз, переворачивая яичницу, он смешно пританцовывал, и еще он говорил с разными акцентами, — и тогда я видела перед собой человека, каким он показался мне тогда, когда впервые подъехал к моему выставленному на продажу дому. Как я могу кому-то объяснить, что он заставлял меня смеяться?

Я всегда гордилась собой, гордилась, что я сильная. Я была девушкой типа «ни один мужчина никогда не сможет меня изменить», но он все-таки сделал это. Он на самом деле изменил меня. Я чувствую, что остался еще маленький огонек, который горел во мне прошлой, — словно горелка поджига на газовой плите, мерцающая где-то на заднем плане, — но я боюсь, что однажды этот огонек задует. Я по-прежнему тревожусь, что в один прекрасный день его попросту задует.

Есть куча всяких умных книжек, где написано, что мы сами создаем свою судьбу, что реализуется то, во что мы верим. Нужно только постоянно ходить с этим нимбом у себя над головой, думать разные счастливые мысли, и тогда вокруг всегда будет солнце и цветущие розы. Ничего подобного, простите, не стоит на это надеяться. Вы можете переживать самый счастливый период в своей жизни, а потом с вами все равно случается такое вот дерьмо.