Читаем Похищенная полностью

Я могла бы чувствовать себя так бесконечно долго, но через две недели после возвращения Выродка, где-то в середине февраля, когда я была примерно на пятом месяце, я почувствовала, как ребенок зашевелился. Это было очень странное ощущение, как будто я проглотила живую бабочку, и с этого момента ребенок перестал быть чем-то Плохим, чем-то, имеющим отношение к нему. Он был только мой, и я не собиралась ни с кем его делить.

После этого мне стало нравиться быть беременной. По мере того как я толстела и округлялась, меня все больше поражало, что мое тело создает новую жизнь. Я уже не чувствовала себя мертвой изнутри, я была живой. Даже возродившаяся у Выродка одержимость моим телом не изменила моего отношения к беременности. Он заставлял меня стоять перед ним, пока его руки щупали мой живот и мою грудь. Во время одного такого «обследования», которое я проводила, считая сучки на досках потолка, он сказал:

— Ты не представляешь, насколько тебе повезло, что ты будешь рожать вдали от современного общества, Энни. Люди способны только к разрушению, Они разрывают природу, любовь, семьи своими войнами, правительствами, своей алчностью. Но здесь я создал чистый, безопасный мир, чтобы мы могли воспитывать в нем своего ребенка.

Слушая его, я думала о пьяном водителе, который убил моего отца и сестру. Думала о докторах, загружающих мою мать таблетками, о знакомых риэлторах, которые ради подписания контракта были готовы на все, о моих родственниках и друзьях, продолжающих спокойно жить своей жизнью, о копах, у которых, должно быть, задница вместо головы, иначе они уже давно нашли бы меня.

Я ненавидела себя за то, что даже в принципе рассматривала мнение какого-то ненормального. Но если вам говорят, что небо зеленое, хотя вы точно знаете, что оно голубое, и при этом действуют так, будто оно зеленое, и день изо дня повторяют «оно зеленое», словно на самом деле верят в это, то в конце концов поневоле начнешь задумываться, не съехал ли ты с ума, считая, что оно голубое.

Я часто задумывалась, Почему именно я? Почему из всех девушек, которых он мог похитить, он выбрал риэлтора, деловую женщину? Это ведь не вполне то, что нужно для жены в горах. Не то чтобы я желала этого кому-то другому, но разве он не хотел кого-то, кто, как он знал, будет слабым? Кого-то, с кем, как он знал, будет несложно потрахаться? Но потом я поняла, что все он знал. Он все знал с самого начала.

Я думала, что уже отработала свое детство, свою семью, свою боль, но если вы достаточно долго валяетесь в навозе, отделаться от вони невозможно. Вы можете покупать любое, самое хитрое, мыло, можете скрести свою кожу, пока она вообще не слезет, но потом вы выходите на улицу и на вас снова садится муха. Потом еще одна, и еще — потому что они-то знают. Они знают, что под свежеотдраенной кожей вы все равно представляете собой дерьмо. И ничего больше. Вы можете мыться и чиститься, сколько угодно, но мухи всегда знают, куда им садиться.

В ту зиму Выродок ввел для меня систему поощрений. Если он был мною доволен, то делал мне подачки — дополнительный кусочек мяса за обедом или дополнительный перерыв, чтобы пописать. Если мне удавалось идеально сложить выстиранное белье, я получала немного сахара в чай. После одной из своих поездок в город он сказал, что я была хорошей девочкой, и дал мне яблоко.

У меня было отнято столько, что, когда он давал мне что-то, даже такой пустяк, как яблоко, это превращалось в настоящее событие. Я ела его с закрытыми глазами и мысленно рисовала себе картину, как я летом сижу под деревом, — я почти чувствовала тепло солнечных лучей у себя на ногах.

Он по-прежнему наказывал меня, если я что-то делала не так, но уже давно не бил, и иногда я жалела об этом. Его побои были физическим действием, которое позволяло мне чувствовать себя непокорной. Но все эти горькие мысли в голове… Это действительно подложило мне свинью, и, по мере того как текли месяцы моего заключения, голоса любимых людей превращались в шепот, а их лица расплывались в памяти. Так потихоньку, день за днем, небо начинало становиться зеленым.

Он продолжал насиловать меня, хотя я была на последних месяцах беременности, но теперь это выглядело уже иначе и больше напоминало какую-то роль, которую он разыгрывал. Порой он даже становился нежным и любящим, но затем, поймав себя на этом, смущенно краснел, как будто его доброта была чем-то постыдным.

Пару раз он попросту останавливался и отдыхал рядом со мной, положив мне на живот руку, а потом начинал задавать вопросы: Каково это, чувствовать себя беременной? Слышу ли я, когда ребенок шевелится? Если он не был расположен к сексу, я все равно должна была надевать платье, и в этих случаях он обычно просто лежал со мной на кровати, положив голову мне на грудь.

Однажды ночью тяжесть его головы у меня на груди вызвала ощущение, будто я кормлю молоком, и я начала наяву грезить о своем ребенке. Машинально я начала напевать вслух: «Спи, моя крошка, не плачь…» Осознав наконец, что я делаю, я замолчала. Он передвинул голову мне на плечо, а потом посмотрел мне в глаза.