Читаем Похищенная полностью

— Так пела моя мама. А твоя мака пела тебе, Энни?

— Я такого не помню.

Мои мысли вертелись вокруг того, как продолжить этот разговор. Я хотела знать о нем больше, но не могла же я просто сказать: «И как же ты докатился до того, чтобы стать таким придурком?»

— Ваша мама, должно быть, была интересной личностью, — заметила я, надеясь, что этим вопросом не выхожу на минное поле, но он ничего не сказал. — Может, вы хотите, чтобы я спела вам что-то конкретное? Я знаю мало песен, но могла бы попробовать. Когда я была маленькой, я занималась с учителем.

— Не сейчас. Я хочу побольше услышать о твоем детстве.

Вот блин! Как я смогу добиться того, чтобы он разоткровенничался со мной, если буду рассказывать ему всякую чушь о себе?

— Моя мама не относилась к матерям, которые поют своим детям колыбельные, — сказала я.

— А уроки с учителем? Это была твоя идея?

— Нет, это все мама.

Все свое детство я провела за тем, что постоянно пробовала что-то новое: уроки пения, уроки игры на пианино и, конечно же, фигурное катание. Дэйзи занималась фигурным катанием с очень раннего возраста, но я там долго не выдержала. Я больше сидела на льду, чем каталась. Мама пробовала отдать меня в балет, но это тоже быстро закончилось, когда при вращении я врезалась в другую девочку и чуть не сломала ей нос.

Даже та автомобильная катастрофа не остановила мою мать. Скорее наоборот: гибель «золотого» ребенка увеличила ее потребность в том, чтобы я добилась успехов хоть в чем-нибудь. И в чем я действительно преуспела, так это в саботаже. Просто поразительно, сколько существует разных способов сломать музыкальный инструмент или повредить расшитое блестками платье.

— А какие уроки тебе хотелось бы брать самой?

— Что-нибудь из области изобразительного искусства, живопись или рисование, что-то такое, но моя мама так не думала.

— Значит, если это не нравилось ей, оно не могло нравиться и тебе? — Он удивленно поднял брови. — Не похоже, чтобы она была очень справедливой или очень веселой.

— Когда мы были моложе, еще до смерти Дэйзи, она умела веселиться. Например, каждое Рождество мы строили громадные дома из пряников, и она постоянно наряжала нас в маскарадные костюмы. Иногда она вместе со мной и Дэйзи строила крепость посреди гостиной, а потом мы засиживались допоздна и смотрели по телевизору страшные фильмы.

— А тебе нравились фильмы ужасов?

— Мне нравилось быть рядом с Дэйзи и с ней… У них просто было совсем другое чувство юмора. Мама вечно выдумывала всякие проказы и шутки. Например, однажды на Хэллоуин она разлила возле моей кровати кетчуп, так что я, когда проснулась и наступила на него, подумала, что это кровь. А они с Дэйзи еще несколько дней смеялись надо мной.

Я до сих пор ненавижу кетчуп…

— Но сама ты не находила все это забавным, да?

Я пожала плечами. На лице Выродка появилось скучающее выражение, и он перенес вес тела на руку, как будто хотел подняться. Черт! Я должна была начать демонстрировать какие-то настоящие переживания, если хотела, чтобы у меня с ним установилась связь.

— Это заставило меня плакать. А мама до сих пор любит рассказывать всем и каждому, как она тогда провела меня. Она просто балдеет от таких выходок, потому что обожает дурачить людей. Она на Хэллоуин даже нас с сестрой водила за нос, стуча в дверь и требуя угощения.

— Интересно. А почему ты думаешь, что твоей матери нравится «дурачить людей», как ты выразилась?

— Не знаю, но уж больно она в этом хороша. Именно так ей достается большая часть ее косметики и одежды — она просто обводит вокруг пальца всех продавщиц в городе и его окрестностях.

Мама не так уж и долго пользовалась поддельными духами и вскоре отправилась на поиски простофиль, стоящих за прилавками магазинов. Продавщицы не только помогали красивой скорбящей вдове подправить макияж, но и дарили ей массу пробных образцов, особенно когда мама любезно начинала расхваливать их товар перед любой женщиной, оказавшейся поблизости.

Это было не единственное, что моя мама умела делать хорошо. Руки у нее были маленькие, но очень быстрые, к тому же у мамы был острый глаз. Весь ее комод был уставлен наполовину использованными флаконами духов, бутылочками лосьонов и всяких снадобий, которые уже успели ей надоесть, после того как она стащила их с прилавка, когда продавщицы неосторожно отворачивались. Иногда она на самом деле покупала такие вещи, но обычно возвращала их в тот же магазин, только в другом городе. Как-то я не выдержала и высказалась по этому поводу, но мама возразила, что, учитывая те продажи, которые она помогла сделать всем этим женщинам, она рассматривает периодически перепадающий ей флакон как свои комиссионные.

Когда мама сообразила, как легко можно красть парфюмерию, она переключилась на одежду и дамское белье. Причем на дорогие вещи, из бутиков. Когда я стала постарше, то перестала ходить с ней. Я не спрашиваю ее, но абсолютно уверена, что она до сих пор продолжает делать это, потому что одевается лучше, чем самые модные модели.

— Иногда мне кажется, что в детстве я нравилась ей больше, — сказала я.