Читаем Похищенная полностью

Но что, если Выродок все-таки говорит правду? Что, если они на самом деле больше не ищут меня? Что, если все они уже поставили на мне крест? Люк мог завести себе новую девушку, такую, которая не уделяет все свое время работе. Мама вполне может как раз в этот момент подписывать бумаги о продаже моего дома, Эмма тоже могла уже забыть меня. Возможно, она теперь с Люком и этой его блондинкой. Все продолжают жить своей жизнью, а мой удел — вечно сидеть взаперти с этим ненормальным садистом-насильником.

Выродок представил все очень достоверно, а какие у меня есть факты, которые могли бы доказать обратное? Ведь никто меня так и не нашел, верно? Мне хотелось спорить с ним, доказывать ему, что окружающие любят меня, но когда я открыла рот, сказать было нечего. Вместо этого я вспомнила приют для бродячих собак.

Я помогала там — в основном тем, что просто чистила конуры и выгуливала собак. С некоторыми собаками обращались жестоко, и они кусали каждого, кто проходил мимо. Были и такие, которые не позволяли себе ласку, — неважно, отдавать ее или принимать. Другие стали совершенно забитыми, и стоило просто повысить голос, как они тут же уписывались. А еще там были собаки, которые сдались и просто сидели в клетках, тупо уставившись в стену и ожидая, когда за ним придут новые хозяева.

Там был один пес, Бабблс, — уродливое желтое создание с какой-то кожной болячкой. Он сидел здесь уже сто лет, но каждый раз, когда входил кто-то новый, вскакивал и бросался на переднюю стенку клетки, словно был самым прекрасным существом на свете. Он всегда был полон надежды. Я хотела забрать его, но тогда еще жила в съемной квартире. В конце концов мне пришлось прекратить ходить туда из-за моей работы, так что я так никогда и не узнала, взял ли его кто-нибудь. Сейчас я напоминала бессловесную собаку, ожидающую, чтобы кто-то забрал меня к себе домой. Я надеялась, что Бабблса усыпили еще до того, как он наконец сообразил, что за ним никто никогда не придет.

— По дороге домой после нашего прошлого сеанса я заехала на заправку и там, прямо рядом с кассой, увидела полки, забитые пакетами конфет. В горах мне ничего такого не разрешалось, и я так долго скучала по всяким мелочам, обычным повседневным предметам, что со временем перестала замечать их отсутствие, потому что не могла вспомнить, что я раньше любила. Стоя там и глядя на эти конфеты, я вспомнила, что любила их в прошлом, и во мне поднялась волна злости.

Девушка за стойкой спросила меня:

— Это все?

Я как будто со стороны услышала свой голос.

— Нет!

После чего мои руки сами принялись черпать эти пакеты — кислющие «сауэ марблс», пастилки «ююба», жевательный мармелад, желейных змей, все подряд.

За мной в очереди стояли люди и смотрели, как эта сумасшедшая гребет сладости так, будто это происходит в Хэллоуин, но мне было на это глубоко наплевать.

В машине я начала рвать маленькие пакетики и набивать рот конфетами. Я плакала — не знаю, почему, да это и неважно, — и съела их столько, что, приехав домой, тут же вырвала, а язык мой покрылся маленькими язвочками. Но я продолжала есть, все больше и больше, причем быстро, как будто боялась, что меня в любую минуту могут остановить. Я хотела снова стать девочкой, которая просто ужасно любила конфеты, док. Просто ужасно.

Я сидела за столом у себя в кухне, посреди вороха оберток и порванной упаковки, и не могла унять слезы. От немыслимого количества сахара у меня разболелась голова. Меня опять затошнило. Но я плакала, потому что на вкус эти конфеты были не такими, как мне запомнилось. Ничего по вкусу не совпадает с моими воспоминаниями.

Выродок так и не сказал, зачем он снова ездил в Клейтон-Фолс и чем там занимался, кроме как шпионил за моими так называемыми любимыми людьми, но в первую ночь после своего возвращения он определенно был в хорошем настроении. На нем никак не отразилось то, что он только-только сообщил похищенной девушке, что никто и не думает о ней переживать. Готовя ужин, он насвистывал и пританцовывал в кухне, как будто участвовал в телевизионном кулинарном шоу.

Когда он поймал мой сердитый взгляд, то только улыбнулся и поклонился.

Если он съездил в Клейтон-Фолс и обратно за пять дней, я не могла находиться на слишком большом расстоянии от своего города или где-то далеко на севере, если, конечно, он не бросил свой фургон на парковке, а сам не летал куда-то. Так или иначе, все это больше не имело никакого значения. Была ли я за пять миль от дома или за пятьсот, расстояние это все равно было для меня непреодолимо. Когда я думала о доме, который так любила, о своей семье, друзьях и поисковых группах, которые никого не ищут, единственное, что я испытывала, была тяжелая, как громадное ватное одеяло, апатия, которая окутывала меня и придавливала к земле. Просто спать. Спать, и ничего больше.