Читаем Пока ты молод полностью

— Просто-напросто я вам предсказываю мою, — он сделал паузу и тихо закончил, — судьбу.

— То есть? — нетерпеливо спросил Сергей.

— То есть в восьмидесяти случаях из ста вы можете остаться до глубокой старости в холостяках.

Сергей от души рассмеялся.

— Простите меня, Анатолий Святославович. Но это не новая мысль. Давеча мне то же самое говорила одна очаровательная цыганка.

— Тем более, Сережа. Ведь цыганки любят говорить только лестное, чтоб лучше платили за их гадания. А эта…

Олишев потянулся рукой за штопором. Открыл бутылку, наполнил миниатюрные хрустальные рюмки. Выпили за судьбу. Потом разговор перешел на литературу. И скоро Сергей поймал себя на том, что все более становится раздражительным. Его раздражали какие-то неожиданные, часто очень логичные крайности в мыслях Олишева. Тот нападал на современную литературу, которая, как он выразился, ниже Лескова, не говоря уже о Толстом, Достоевском.

— Ниже и аполитичней.

— Ну, это уже парадокс, Анатолий Святославович.

— К сожалению, Сережа, не парадокс. За чаем в каждом доме говорят откровенно о политике, нашей и чужой, говорят, как у Толстого, Бальзака, Горького. Одно одобряют, другое порицают. Иначе и не может быть, потому что это жизнь. А литературе не хватает этого откровения. Здесь, мне кажется, немалую роль сыграло то, что рановато ушли от нас такие люди, как Горький, Алексей Толстой, Вересаев. Рановато не по их возрасту, а по возрасту нашей новой страны. Горький, тот и сам побаивался этого, о чем однажды и написал Вересаеву из Сорренто. И его трудно упрекнуть.

Как у нас рождалась интеллигенция, знаете? Нам было у кого учиться, но учить некому, потому что не хватало интеллигентов. Одни отшатнулись от нас, другие пошли за нами, но их было так мало для такой большой неграмотной страны, как Россия.

Сергей испытующе заглянул ему в глаза. Олишев сокрушенно вздохнул и, помолчав, продолжал:

— Это я к тому говорю, Сережа, что мне, например, часто еще приходится встречать в вузах кандидатов, а то и докторов, которые давным-давно написали лекции по своему курсу и читают их десятки лет. Без обновления, без углубления. Это что-то вроде одного из видов средневековой казни: перед осужденным ставят самые разнообразные блюда, он выбирает одно из них. И потом его изо дня в день кормят только этим блюдом. До тех пор, пока не отдаст концы… А в литературе такие люди создали пресловутую теорию бесконфликтности.

Сергею невольно вспомнился преподающий в институте русскую классическую литературу доцент Храпов с его пожелтевшими от времени конспектами лекций. Олишев прав, конечно. Но не слишком ли он сгущает краски и, главное, стоит ли так безнадежно говорить об этом явлении? И он в упор спросил профессора:

— Ну, а что вы сделали, Анатолий Святославович, для того, чтобы таких было меньше в науке?

— А что я могу сделать? — Олишев безнадежно развел руками. — Меня никто не обвинит в творческом бесплодии.

— Вот здесь-то, как говорится, и собака зарыта, дорогой Анатолий Святославович. В литературе, как мне кажется, конфликт — это не просто двое дерущихся. Настоящий, полный конфликт будет только тогда, когда есть еще третий — наблю-да-ющий.

Олишев вспыхнул.

— По отношению к России я не третий. Подыщите, Сережа, поудачней примеры.

— Россия — это прежде всего люди, в том числе и ленивые ученые, о которых вы говорите. Эти ваши доценты просто нуждаются в переливании крови. В хорошем смысле слова. И не обижайтесь, пожалуйста, Анатолий Святославович. Мы ведь в вашем кабинете обедаем, — подчеркнул он последнее слово. — У писателей гораздо трудней и сложней все.

— Да, у них даже наоборот…

Олишев не закончил свою мысль, так как в это время на маленьком столике у окна приглушенно задребезжал телефон. Профессор поднялся, выслушал и, положив трубку на рычаг, как-то растерянно засуетился.

— Ну как же это я? — сокрушался он. — Ведь надо же, совсем забыл, что у меня сегодня кафедра. Ради бога простите меня, Сережа.

— Что вы, Анатолий Святославович! Зачем извиняться? Надо — значит надо. И вы здесь ни при чем.

* * *

Олишев проводил Сергея до троллейбусной остановки.

После недолгой езды, выходя из троллейбуса на Калужской площади, Сергей чуть было не столкнулся с двумя пожилыми, старомодно, но опрятно одетыми мужчинами. Оба были навеселе. Шли они в ту же сторону, что и Сергей, — к метро. Он сначала обогнал их, затем до него долетели их отдельные рубленые фразы, и он замедлил шаг.

— Вы представляете, Полиэкт Полиэктович… Я ведь последний интеллигент среди кассиров… и… э-э… последний кассир среди… э-э… интеллигентов. Бывалоча, в старину каждый кассир ходил в интеллигентах.

— Совершенно верно, Семен Игнатьич… И писаря волостные ходили… А вот цыган не женится — понимаете, не женится — до тех пор, пока избранная им цыганка не даст клятву… кормить его всю жизнь…

— Вот именно последний… А интеллигенты — это те, на которых, знаете, всегда кричали… И обидно, что никто меня не понимает, кроме вас, Полиэкт Полиэктович… Чувствительно вас благодарю.