Читаем Пока ты молод полностью

— Вот что, Сережа, — сдержанно ответил ему Олишев, — я понимаю причину вашего гневного тона и, пожалуй, не вправе на вас обижаться. Но я вам серьезно говорю: не знаю ничего о своем брате, жив он или не жив. Да меня это и не интересует, потому что я давно уже не считаю его своим братом. Позже как-нибудь я вам расскажу о нем. А сейчас пойдемте лучше ко мне. — Он кивнул головой в сторону своего подъезда.

Переглянувшись, Сергей и Наташа послушно направились с ним во двор.

Войдя в подъезд, Сергей сразу же увидел, несмотря на сумеречность, блеснувшую перед глазами небольшую табличку на обшитой дерматином двери. Приблизившись, прочитал и вырезанную на ней надпись: «А. С. Олишев».

Профессор хотел было нажать кнопку звонка, но в это время предупредительно щелкнул английский замок, дверь открылась, и перед ними появилась вслед за хлынувшим им навстречу из прихожей электрическим светом приземистая, с непокрытой седой головой старушка.

— А я сумерничала на кухне, — заговорила она мягко и ласково, как говорят старые люди с послушными и внимательными внуками. — Слышу: Анатолий Святославович мой с кем-то идет… Проходите, проходите, детки, — обратилась она к Наташе и Сергею, которых уже пропустил впереди себя Олишев. Затем, уловив еле заметный взмах бровей профессора, она поспешила к другой двери, направо, распахнув ее до отказа, заговорила еще мягче и ласковей прежнего: — Раздевайтесь, молодые люди, и проходите в кабинет Святославовича. А я вам сейчас такого чайку приготовлю… — И засеменила на кухню, видимо по привычке вытирая свои чистые и немокрые руки о края фартука.

Олишев первый вошел в кабинет, щелкнул выключателем, и сразу же мягкий свет висящей под потолком старинной люстры разлился по просторному кабинету, наполненному еле уловимым черемуховым запахом венской мебели, перебиваемым более острым, хотя и не резким, запахом бесчисленных книжных полок.

— Вы не обижайтесь, пожалуйста, — сказал он, — на мою Маришу. Она если и наговорит чего-нибудь лишнего, то, поверьте, только по своей излишней доброте. Она очень славная старушка. В городе у нее почти нет знакомых, а родственников и совсем нет. Когда-то она имела свою комнату. Были привязанности и знакомства, но она привыкла к моей застоявшейся холостяцкой нелюдимости, отказалась даже от своей комнаты и давно уже живет у меня. А я тоже к ней привык. Она для меня почти как своя, как мать, хотя я с ней из-за своей занятости говорю всего два-три раза в неделю, да и то о самых незначительных вещах, касающихся в основном кухни. — Он слегка улыбнулся. — Впрочем, я и сам по некоторым причинам бываю то слишком говорливым, то крайне молчаливым. И потому вас обоих на будущее прошу быть не очень взыскательными к моим подобным метаморфозам. К вам это особенно относится, Сережа, так как вы хорошо осведомлены о темных делах моего брата, которого, повторяю, я давно не считаю для себя таковым… Не говоря уже о том, что я к тому же сам бывший белоэмигрант, долго прозревавший и не очень смело возвратившийся к порогу нашей с вами России двадцать с лишним лет тому назад. Однако мы еще об этом не раз, наверное, поговорим, хоть это для меня и не очень приятная тема разговора.

— Да мы ничего, Анатолий Святославович, — почему-то сразу за двоих смущенно стал оправдываться Сергей. Он уже начал догадываться о том, что у Олишева, кроме сложной жизненной биографии, есть еще какая-то очень трудная сложность и в отношении семьи Малаховых… Его одиночество, его взгляд при встрече, полный тоски и глубокой нежности к нему, Сергею…

Что же касается Сергея, то он всегда дорожил первыми впечатлениями. Часто, если после знакомства с кем-либо его спрашивали о том, нравится или не нравится ему этот новый человек, он отвечал, как правило, не сразу, но всегда приблизительно одинаково. «Если я встречаюсь с новым человеком, то мне хочется, — любил говорить он, — или стать перед ним на колени, или же дать ему копеечку, или же поцеловать его, или же ударить. Одно из четырех. Равнодушным я не бываю. И лишь иногда хочется похлопать человека по плечу. Но это уже моя черта личная и, кажется, отрицательная».

Уже первый взгляд Анатолия Святославовича Олишева, открытый и добрый, произвел самое хорошее впечатление. И хотя Сергей готовил себя совсем к иной встрече, он целиком отдался этому захлестнувшему его впечатлению. Такая резкая перемена в нем не ускользнула, конечно, и от Наташи, все время следившей за ним и настраивавшейся на эти его перемены. Она-то первая и заговорила с Олишевым, стараясь как можно скорее рассеять, казалось бы, непреодолимую скованность всех троих. И это ей удалось, несмотря на то, что вначале ее слова несколько смутили Олишева.

— Мы ведь с мамой делимся всем самым сокровенным, — она вдруг виновато покосилась на Сергея и улыбнулась, — но о вас она мне ничего не говорила ни раньше, ни этим вот летом, когда приезжала в Москву и, очевидно, встречалась и говорила с вами, Анатолий Святославович.