— Понимаю, понимаю, Семен Игнатьевич… А вот я еще никогда не встречал глухонемых евреев… И людей, которые встречали таковых…

— И я горжусь тем, что я последний, так сказать, из могикан. Ведь теперь кассир, извините, пешка. Так сказать, служащий четырнадцатой гильдии. Собственно, никто.

— Ловко, Семен Игнатьич, это вы сказали насчет этих самых… могикан… Они, наверное, были очень остроумные люди.

— Последний… — и Семен Игнатьич пустил слезу.

«И хорошо, что вы последние, — подумал Сергей, ускоряя шаг, — невелика потеря… И вообще странные бывают совпадения: последний из Вересаевых и вот эти последние. Одни вызывают тревогу, другим хочется дать копеечку… А не относится ли к одной из этих категорий профессор Олишев? Или же он третий? — Сергей сначала испугался своего вопроса, но тут же овладел собой. — Некому было учить неграмотную Россию, говорит он. Нам и вправду не хватало тогда интеллигентов. Зато лучшие из них работали за десятерых, за тех трудолюбивых и честных десятерых, которые из-за своей близорукости или убегали за границу или уходили в себя и задыхались от тоски. А после такого бегства, ой, как тяжело стать когда-либо борцом. Одного ведь честного труда очень мало для того, чтобы приобрести качества борца. Может, именно потому и вам, Анатолий Святославович, так и не удалось выработать в себе эти качества. Вы отдали душу и сердце обновленной Родине, но груз прошлого она не захотела от вас принять, и он так и останется при вас, хороший вы наш профессор. А новое поколение высечет памятники тем, кто работал за десятерых, таким людям из вашего прошлого, как борец и мыслитель Тимирязев. Таким же, как вы, мы соорудим скромные и недолговечные обелиски в нашей памяти. И совсем забудем отказавшихся и испугавшихся. Они были не кто иные, как математики в философии: без конца делили сто на три. В старой русской интеллигенции таких было немало. Неудивительно, что этот вот подвыпивший «последний» именует себя интеллигентом. Он, кажется, имеет право причислять себя к такой интеллигенции. Но об «уходе» этих «последних» жалеть нечего… Они нам не нужны. А если они иногда еще и вызывают чувство грустного умиления, то не больше, чем музейные редкости».

Вдруг он услышал за спиной пронзительный злой окрик и резко оглянулся. Из кабины грузовой машины ему грозил кулаком молоденький рыжий шофер. Сообразив, в чем дело, Сергей с растерянным изумлением попятился на тротуар. Стоило рыжему парню на какую-то минуту притормозить свой грузовик, и сразу на ту же самую минуту захлебнулось горячее дыхание сплошного потока машин: остановились грузовики со строительными материалами, с огромными красными окороками, мебелью, театральными декорациями, ящиками вин, остановились мотоциклы, такси, автомобиль скорой помощи. Сергей весь похолодел, но не от мысли, что мог попасть под грузовик.

— Нашел, называется, место для раздумий. Сказано — студент прохладной жизни!.. — уже как-то сочувственно проговорил шофер и хлопнул дверцей кабины.

Где-то Сергей уже слышал это. Где, припомнить не мог.

— Э-э, черт! — недовольно буркнул он и опять вспомнил профессора Олишева. «Вот она, могучая философия жизни, Анатолий Святославович, — подумал он, вслушиваясь в тяжелый грохот бесконечного потока машин. — «Последним» она не по плечу. А я ведь «последним» не хочу быть».

Он направился к кассам метро.

XIV

Чем больше дней проходило после неоконченного разговора с Олишевым, тем больше усложнялись, коловоротились впечатления Сергея об этом разговоре. Хотелось съездить к профессору, поспорить. Особенно он укрепился в своем желании, когда на одном из занятий спецкурса по сюжету преподаватель, известный киносценарист, рассказал о давнишней веселой ошибке Станиславского.

Будто бы однажды знаменитый актер Мамонт Дальский неожиданно написал пьесу, пришел с ней к Станиславскому и начал ему читать ее. Тот слушал очень внимательно, время от времени бросая восторженные реплики. Пьеса его так захватила, что он, как только актер закончил чтение, сразу же пообещал в ближайшие дни начать подготовку спектакля. Он оставил у себя рукопись, с тем чтобы обдумать распределение ролей. А после, перелистывая ее, вдруг с изумлением увидел и убедился, что нет никаких и намеков на пьесу, что Мамонт Дальский сумел поразить его вначале только своим чтением…

Выйдя на перерыв, Сергей сразу же позвонил Олишеву. Тот оказался дома и, не раздумывая, согласился встретиться. А перед тем как положить трубку, спросил, один ли он придет, или же с Наташей.

После лекций Сергей позвонил к Наташе и попросил через час подойти к памятнику Тимирязеву. Она согласилась, но по ее голосу он понял, что ей не очень хотелось встречаться, и с тревожной настороженностью спросил:

— Что случилось, Наташа? У тебя какие-нибудь неприятности?

Она тяжело вздохнула и совсем упавшим голосом ответила:

— А когда же у меня их не было, Сережа. Кажется, на всю… всю жизнь… — Сергей почувствовал, что слезы не дают ей говорить.

— Тогда я прошу тебя, Наташа, немедленно выйти к Борцу и Мыслителю. Я сейчас же побегу к нему.