Читаем Плюшевый мишка полностью

Сознавала ли Вивиана, что она ответственна за это несчастье? Казалось, ее ничто не тяготит. Но чувствовалось, что она не спокойна; не потому ли, что он мог потребовать от нее объяснений? Или осыпать упреками?

Или даже выставить ее за дверь в порыве гнева?

Она оберегала его! Все вокруг только и делали, что оберегали его! Он не должен разбрасываться. Он всем нужен таким, какой он есть, таким, каким ему предписывалось быть по их настоянию, чтобы они могли превозносить его.

У всех у них были свои трудности, но разрешать их должен был он один.

Сам же он не имел права уклоняться в сторону от предусмотренного для него пути.

Даже хозяйка кафе, а может быть, кассирша, ну, та самая грудастая женщина, оторвалась от своей газеты и не без тревоги взглянула на него, словно опасаясь — а вдруг он пошел в кабинку не затем, чтобы поговорить по телефону, а чтобы там выблеваться?

— Официант, сколько с меня?

Он возьмет лист бумаги — нет, не сегодня, а в какой-нибудь вечер, когда будет один, у себя в кабинете, и чтобы никого рядом; тогда он будет искать, углубляясь год за годом в прошлое, так глубоко, как только позволит память, отмечая малейшие симптомы: его издавна приучили к методичности, и он сам приучал к ней своих учеников.

Ничего не упускать! Не довольствоваться ни приблизительным ответом, ни верным на первый взгляд признаком. Вычеркивать сомнительные факты.

Остальные — подытожить. Но и тогда не доверять решению, пусть даже очевидному.

Выйдя на улицу, он рассмеялся: знаменитый профессор, как назвал его Давид во время завтрака, а не может поставить себе диагноз! Но он не первый и не последний. Знавал он одного тоже знаменитого на весь мир психиатра, который стучался в двери всех своих коллег, чтобы проконсультироваться с ними на свой счет.

Потом он всех их обвинял в том, что они лгали ему, подвергал сомнению даже рентгеновские снимки и данные лабораторных анализов.

Кончилось тем, что он умер; отчего — Шабо не знал, потому что его это не интересовало. Это был подлинный случай, один из тех, о которых рассказывают друг другу на медицинских конгрессах и, как правило, больше всего смеются над несчастными чудаками отнюдь не самые уверенные в своем здоровье.

Он поискал ключ от машины в кармане, совершенно Забыв о том, что оставил его а щитке. Он выбрал дорогу с менее оживленным движением, потому что боялся ослепляющих фар встречных машин. На бульваре Курсель его ждали мадам и месье Филипп Ванакер — именно так они себя называли, — а также очень важное лицо — месье Ламбер со своей новой женой.

Г-н Ламбер рассчитывал с ним увидеться, и Филипп настоял, чтобы Кристина позвонила мужу.

Но из-за этого все же не стоит спешить, рискуя попасть в аварию. В сущности, они должны быть довольны, если он приедет к кофе. Они хотят видеть его и говорить с ним, очевидно, по делу, возможно, хотят попросить его, чтобы он протолкнул сына какого-нибудь приятеля, подвизающегося в медицине. Люди воображают, что стоит профессору замолвить словечко — и любой идиот сразу выдержит свои экзамены. Ну а если бы и так? Неужели он претендует на то, чтобы Ламбер вознаградил его запасом своего паршивого вина?

В сущности, нет никаких причин терзаться. Он исходил из ложного посыла, убеждая себя в том, что виновен, но в действительности виновны они, а не он.

С этой позиции все казалось ясным, даже скорее забавным. Он не обязан переделывать мир, в том числе и того толстого фиолетового болвана, который осуждающе смотрел, как Шабо выпил одну за другой две рюмки коньяка.

Ему остается только одно — как можно лучше делать свое дело. Правда, он неверный муж, но пусть ему сначала покажут хоть одного верного, а Кристина и так вполне счастлива, бегая по модным парикмахерским и магазинам предместья Сент-Оноре вместе с этой дурищей Мод.

Может быть, он мало занимался детьми? Но кто требовал от него дорогих игрушек, потом — платьев, каникул в Сен-Тропез, катания на лыжах в горах, а там уже и собственную машину? И кто, как не дети, требовал еще и полной свободы?

Пусть из них получится все что угодно. Это его больше не касается.

Пусть Жан-Поль Карон станет его зятем. Пусть Элиана занимается театром или кино, и пусть Кристина гордится ею, если дочери суждено стать звездой. И какая разница, с кем спит его дочь — со своим преподавателем или с кем попало из своих дружков. Бог знает где и как?

Ну а что касается Давида — почему бы сыну не сделать так, как он решил, независимо от того, сдаст он на бакалавра или нет? Вот Филипп — тому даже предрекали тюрьму, а он взял да и стал богатым человеком, так сказать, счастливцем, и может вызвать к себе, когда ему заблагорассудится, своего шурина-профессора.

И профессор явится как миленький! А вот и я! К вашим услугам, господа владельцы винных промыслов, телевидения и хорошеньких женщин!