Читаем Плюшевый мишка полностью

Он заметил его издали, оно было так же скудно освещено, как и в давние времена, и поскольку в этот вечер он совершал своего рода паломничество, то почему бы ему не пойти до конца?

Он поставил машину и отправился туда пешком, хотя после стольких лет никто не узнал бы его. Он толкнул дверь и сразу попал в духоту, в нос ударил табачный дым и запах пива, давно забытый.

Он сразу пожалел, что пришел, потому что атмосфера здесь была такая же душная и гнетущая, как в его кабинете к концу дня.

Кафе осталось прежним, с теми же мраморными столиками и скамейками грязно-красного цвета, по стенам шла полоса зеркал, в металлическом шаре — тряпки.

В углу, у стойки, четверо играли в карты, и официант, стоя с полотенцем через руку, следил за партией, в то время как довольно молодая полногрудая женщина, хозяйка или кассирша, читала газету около пивного насоса. Во втором зале двое посетителей медленно кружили вокруг биллиардного стола и слышался стук шаров.

Было слишком поздно отступать, поздно искать другое место, где можно выпить. Он сел у входа и заказал коньяку.

— Пробную?

Он сказал «да» и в ожидании стал разглядывать лица присутствующих. У игрока, сидевшего напротив него, тучного человека, был двойной подбородок, похожий на зоб, и фиолетовое лицо. Временами он недобро поглядывал на Шабо.

Что скажет он, если ему придется свидетельствовать?

И остальные, которые тоже наблюдали за непрошеным гостем?

Их спокойствие и уверенность в себе, то, как серьезно изучали они свои карты, прежде чем решительно выложить их на стол, — все это пугало его. Не сходя с места, просто глядя на них издали, он мог бы поставить каждому игроку поистине удручающий диагноз.

Но вопросы-то будут задавать им. Именно их и таких, как они, принято считать нормальными людьми.

И разве не станет самым страшным свидетельством, пусть даже бессловесным, свидетельство его матери? Да ей достаточно предстать перед следователем и показаться ему такой, как она есть — изглоданная годами, безутешная героическая старуха!

— Мадам, ваш сын…

Ей будет довольно взгляда, выражения лица. Возможно, она добавит, склонив голову набок — как четверть часа назад, когда она сверлила его проницательным взглядом:

— Знаю… Я всегда этого ожидала…

Надо немедленно пресечь эти мысли. Он подозвал официанта:

— Еще раз то же самое…

Он слишком далеко зашел по этой страшной дороге. Завтра утром он сначала отправится в Пор-Рояль — осведомиться о состоянии луноликой девицы.

В принципе, внутримышечное введение кортизона при ее заболевании безвредно. Нужно только внимательно наблюдать за реакцией. В этом он вполне может положиться на свою ассистентку Николь Жиро.

А вдруг она ему звонила? Или звонили из клиники? Всегда может случиться непредвиденное. А он не сказал, где будет. Обычно этим ведает Вивиана, и все знают, где его можно найти.

— У вас есть телефон?

— В глубине биллиардной, налево, у туалетов. Вам надо позвонить в Париж? Дать вам жетон?

Он позвонил сначала домой. Ему ответила кухарка:

— Ах, это вы, месье… Жанины нет… Я одна…

— Никто не звонил?

— Только мадам. Она хотела знать, дома ли вы, и я ей сказала, что вы вышли. Я сделала что-то не так?

Он взял в кассе еще два жетона. Он редко сам набирал номер и теперь проделывал это очень неловко. Ему не хватало Вивианы, и он пожалел, что не взял ее с собой. Ему хотелось убедиться, что все в порядке, и он позвонил в клинику.

— Все идет хорошо, профессор. Мадам Рош провела больше часа с мужем и деверем и ничуть не утомилась. Затем съела все, что ей подали, и уснула.

Только что я перевела пациентку из двадцать четвертой в гинекологию, вы назначили ее на операцию завтра вечером.

— Никто меня не спрашивал?

— Никто. Все спокойно.

Он предпочел бы срочный вызов. Конечно, он боялся бы сплоховать, но работа вернула бы ему власть над собой. Он чувствовал, что катится по наклонной плоскости, и позвонил в Институт материнства, втайне надеясь, что там он окажется нужен:

— Мадам Жиро еще здесь?

— Нет, профессор. Дежурство принял доктор Берто.

Это его второй ассистент.

— Передайте ему трубку.

Он хотел бы быть на его месте, в белом халате, нести ответственность за эти ряды коек, где одни женщины спали, а другие молча страдали с открытыми глазами.

— Все хорошо, профессор… Да, я видел больную…

Доктор Жиро передала мне предписания… До сих пор она очень хорошо реагирует на лечение… Нет, больше ничего. Ночью ожидается трое родов, и все по прогнозу нормальные… Кесарево как раз сейчас делает доктор Вейл…

Нет, никто не протянул ему спасительной доски. Никто не нуждается в нем — ни дети, ни мать, ни больные.

— Все нормально…

Не в этот ли час молодая эльзаска устремилась к набережной, еще не будучи уверена, совершит ли она то, что задумала? Разве не пыталась она сначала уцепиться хоть за что-нибудь? Может быть, тогда она снова пробовала пробиться к нему в клинику на Липовой улице или долго стояла на улице Анри-Мартэн, глядя на освещенные окна и надеясь перехватить его у входа?

Плюшевый Мишка! Какой убийственной иронией обернулось прозвище, рожденное, казалось, самой нежностью!