Читаем Плюшевый мишка полностью

— Входи. Раздевайся. У меня жарко. Чем больше старею, тем больше зябну. Каким это ветром тебя занесло?

Он солгал — то ли из жалости, то ли для простоты:

— Я проезжал через Версаль.

— Один?

— Да.

— А как же секретарша? Разве не она возит тебя?

Однажды мать заметила из окна Вивиану, ожидающую его в машине.

— А это кто? — спросила она тогда.

— Моя секретарша.

— Ты что, всюду берешь ее с собой, и она так и торчит в машине? Даже когда ты посещаешь своих клиенток?

— Как правило, я не езжу к больным на дом.

Он пытался объяснить ей, что, когда устает, ему делается как-то не по себе за рулем и он избегает вести машину сам. Но мать ему не поверила, чего он, собственно, и ждал.

— Знаешь, мне это не интересно. Это твое дело, разве не так? Лишь бы это устраивало твою жену.

Может быть, ему захотелось побыть в прежней обстановке? Здесь было еще меньше перемен, чем на улице. Все осталось так, как после смерти отца: у окна вольтеровское кресло, стойка для трубок, трубки — одна пенковая, с длинным чубуком из дикой вишни, две гнутые, и еще одна, глиняная, изображающая зуава, — эту отец не курил никогда…

Ворчала угольная печь, тихонько наигрывало радио над неоконченным письмом, рядом — флакончик фиолетовых чернил, пара очков в металлической оправе: раньше очки принадлежали отцу, а впоследствии ими стала пользоваться мать.

— Ты пообедал?

Он опять солгал.

— Знаешь, — продолжала она, — я ведь, как всегда, обедаю рано, и когда большинство людей садятся за стол — все позже и позже, не понимаю, что это за привычка, — у меня к этому времени уже и посуда перемыта.

Он твердо знал, что в кухне, дверь в которую была открыта, но свет из экономии не горел, все убрано на свои места.

— Твой отец, когда еще выходил из дому, думал, что я нарочно устраиваю ранний обед, чтобы он не засиживался в кафе с друзьями. А как поживают дети?

— Хорошо, спасибо.

— А жена?

— У нее тоже все хорошо.

— Налить тебе рюмочку?

Она бы обиделась, если бы он отказался. Достала из буфета графин с водкой, знакомый ему с давних пор.

В те времена, когда она еще варила варенья, в водку обмакивали кружки тонкой прозрачной бумаги — она называлась «ангельская кожа» — и ими закрывали банки, а сверху накладывали пергамент и обвязывали горлышко шпагатом. Эту часть работы обычно делал он, и ему живо вспомнился особенный запах водки, которую открывали также в тех редких случаях, когда отец приводил в дом приятеля или когда рабочие приходили что-нибудь чинить.

Стопки были крохотные и такие тонкие, что просто чудо, как им удалось уцелеть после стольких лет.

— Ты плохо выглядишь, сынок.

И она туда же! Впрочем, он так и думал, что она заметит.

Она разглядывала его острым, почти медицинским взглядом, пытаясь распознать, что он скрывает от нее.

Он был самым обыкновенным ребенком, она — самой обыкновенной матерью.

И все же в этом доме, так же как много лет спустя на улице Королевского Брата, он был несчастлив, ему было как-то не по себе. Никогда он не чувствовал, что это его дом. Конечно, он жалел отца, не встающего с кресла. Мать говорила ему:

— Твой отец болен.

А когда он хотел побольше узнать об отцовской болезни, таинственно добавляла:

— Это у него с головой. Ты не поймешь. Врачи и те не понимают.

Но врачи не ходили к нему. Ни один. Разве что перед самой смертью.

Может быть, она консультировалась у них? И поскольку отец тяжело болел, мальчик не должен был шуметь, должен был всегда молчать, не противоречить больному, быть первым учеником в классе, есть что дают, даже телячью голову — блюдо, вызывавшее у него отвращение, но отец требовал, чтобы его готовили не реже двух раз в неделю.

Мать посвятила свою жизнь инвалиду, и благодаря этому ее считали чуть ли не святой, и все продавцы квартала твердили ему об этом, покачивая головами с восхищением и сочувствием.

— Где у него болит, мама?

— Повсюду и нигде.

— Он и в самом деле не может ходить?

— Он пошел бы, если б прошла голова.

Странная болезнь отца беспокоила его. Отец одного из товарищей по классу лечился в санатории; у другого — погиб в уличной аварии. Он был единственным, у кого отец, с виду совершенно здоровый человек, неподвижно сидел в кресле.

Позже он много думал об этом, может быть, из-за этой семейной тайны он и выбрал медицину, а не юриспруденцию, хотя в те времена при виде крови ему делалось дурно.

Отец умер, когда Жан поступил на медицинский факультет. И если сначала он хотел изучать психиатрию, то, может быть, именно потому, что намеревался объяснить загадку последних лет жизни отца?

Он так и остался бы в психиатрии, если б не узнал, что открывается вакансия практиканта на акушерском отделении в больнице Брока. Он только что женился. Семья еле сводила концы с концами. Он подготовил конкурсную работу в рекордный срок.

— Твоя клиника по-прежнему процветает?

С тех пор как од приобрел клинику, мать упорно притворялась, будто думает, что его деятельность ограничивается одной работой в клинике. Он, со своей стороны, также наблюдал за матерью, пытаясь проанализировать их отношения.