— Мишко… сынок… Я верю, они скоро придут… Придут! Ты будешь счастливым, мой хлопчик. — Она, хрипло дыша, приподнялась на локте, повернула голову к окну, точно хотела раздвинуть взглядом стены и увидеть вдали то прекрасное, о котором мечтала еще с детства. Где-то там, за селом, пылало зарево, как вестник долгожданной перемены.

Гафия в изнеможении опять повалилась на подушку. И почудилась ей песня. Откуда льются эти чарующие звуки?.. То колядки? Нет, то парни и девушки идут по широкому колосистому полю, готовые к жатве. Это они поют. Их песня крепнет, поднимается к небу. Между ними и ее Мишка, сильный, уверенный, счастливый. Гафия, улыбаясь, хотела протянуть к нему руки… Но руки очень тяжелые…

Так и умерла она с улыбкой надежды на устах.

Мишка вбежал в хату и виновато спросил:

— Я долго, мамо? Я ходил колядовать. Думал, принесу вам калача. А это солнце, оно так быстро село! А потом мы пожар смотрели… А жандары…

Он замолчал, пораженный необычайной тишиной. Почему мама не откликается? Уснула? На него ледяной волной хлынула мучительная тревога. Дрожащими пальцами он зажег фитиль. Тени, будто потревоженные кем-то летучие мыши, пугливо заплясали по стенам.

— Мамусё, вы спите?

Он увидел ее руку, неестественно свисавшую с кровати, и вдруг понял все.

— Мамо-о! — отчаянный, горестный крик вырвался из хаты и на миг повис в морозном воздухе.

Часть вторая

Последний донос

Задумавшись, Дмитрик шел из церкви рядом с отцом. Кто же все-таки прав, мама или нянько? Мама много молится и просит пана бога, чтоб он не допустил в Карпаты большевиков-антихристов. Сегодня в церкви ее всем ставил в пример пан превелебный. Он сказал, что мама самая набожная женщина в их селе.

Дмитрик тоже боится красных. Мама говорит: они безбожники и от этого у них на голове растут рога.

Но почему нянько хочет, чтоб в Карпаты пришли русские? Чему он сегодня так радуется? Дмитрик не понимает. И дядько Антал, их сосед, точно расцвел сегодня. Он лихо сдвинул шапку на затылок. Озорной ветер лохматит, кудрявит его седые волосы. Он улыбается. От глаз бегут, как ручейки, веселые морщинки.

Возле Антала собрались все мужчины с их улицы. Они стеной окружили его, заслонили от постороннего взгляда. Он набил табаком трубку и негромко сказал:

— Забеспокоились жандары. Боится пан превелебный. Ведь поговаривают, что русские дальше Киева пошли. Вот-вот за самое горло схватят они фашиста. А там, гляди, может, весной и здесь будут.

Дмитрик видел, как загорелись радостью глаза отца. На его лице столько счастья, что кажется, запоет он сейчас на все село. Нет, никогда Дмитрик не видел нянька таким счастливым.

Отец старался стать поближе к Анталу и тянул за собою и Дмитрика.

— Ты слышишь, сынку, слышишь? Они весной придут! — произнес он каким-то необычайно теплым голосом.

На мальчика точно дохнуло весенним ветерком.

Непонятно Дмитрику, почему нянько смотрит на Антала такими добрыми горящими глазами, А вот мама не любит соседа. Говорит: он безбожник, красный, и сердится, когда нянько засиживается у Антала по вечерам!

Они зашли во двор. Отец неожиданно крепко обнял Дмитрика за плечи:

— Сынку, ридный… Не так уж далеко то время, тот светлый час…

Он не договорил, закашлялся надрывно, со свистом в груди. Лицо его побледнело, лоб покрылся испариной. Дмитрик с жалостью и состраданием смотрел, как на его виске отчаянно билась жилка — тонкая, узловатая синяя ниточка.

— Вы завтра, нянё, будете дома? Не пойдете на лесосеку?

Ему казалось, начни нянько говорить, кашель отступит от него. Но кашель крепко, словно коршун, вцепился когтями в его грудь.

Хлопнула калитка. Это мама вернулась от пана превелебного. Она принесла большой узел с кусками белого хлеба, с калачами.

Три дня мама готовила у попа на кухне. Она всегда перед праздниками помогает прислуге. И Дмитрик гордится, что пан превелебный приглашает именно его маму, а не какую-нибудь другую женщину.

Зашли в хату. Отец уже перестал кашлять, но дышал тяжело, хрипло. Он устало повалился на кровать.

Мама развязала узел, и младшие братишки с жадностью схватили белые куски хлеба.

— Дай бог здоровья пану превелебному. Сколько всего надавал! Сохрани его, пане боже, и помилуй! — перекрестилась она.

— «Сохрани и помилуй»! — с горечью и возмущением повторил отец. — Да неужели ты за эти три дня, что парилась на кухне, объедки заслужила?

Мать вскинула голову, зло сверкнула глазами.

— Не говори такое хоть при детях! — И, повернувшись к иконам, запричитала: — Пане боже! Да где это мой газда свой ум потерял? Он же разумом того Антала-антихриста живет!

Дмитрик знает: сейчас начнется опять ссора. Нянько будет доказывать свое, мама — свое. С каждым днем они все больше ссорятся. И Дмитрик чаще и глубже задумывается: кто же все-таки прав?

Но сегодня ему уже не хотелось думать ни о чем. Сейчас он возьмет санки и пойдет кататься.

Он направился к двери, но резкий окрик матери остановил его:

— Куда? Пан превелебный велел прийти. К нему иди!

— Зачем? Я сегодня все уже там переделал. Я кататься хочу!