Читаем Пистоль Довбуша полностью

Вечерело. Солнце быстро садилось за снежные вершины Карпат, будто кто его поймал в сети и тянул вниз. Мороз стал злее. Он поджег веснушчатые щеки Юрка, залез под худые и легкие кожушки к Петрику и Мишке.

Дети гурьбой подошли ко двору пана превелебного и вдруг все, как по команде, замедлили шаг: у ворот стоял жандарм. Он охранял панов офицеров, которые праздновали рождество в доме священника.

— Назад! Нельзя! — скомандовал часовой.

Дети молча отступили, затем бросились бежать.

— Вот тебе и калачи! — с грустью произнес Мишка.

Мальчики только сейчас почувствовали, что проголодались.

Возвращались домой без прежнего веселья.

Ночь щедро засеяла звездами темный небосвод.

Неожиданно вдали что-то блеснуло, будто молния озарила небо, — раздался взрыв такой силы, что задрожала под ногами земля.

— Треснуть мне, я ни разу не слыхал, чтоб зимой гремело! — испуганно произнес Петрик.

Где-то за селом застрочил автомат. За ним другой, третий…

— Может, д-домой побежим? — предложил Петрик.

— Глядите, глядите! А зарево какое на небе! Будто все чабаны враз костры разожгли! — воскликнул Юрко.

Мальчики не двигались, пораженные невиданным зрелищем.

Из хат повыходили на улицу люди. Стояли кучками и тоже наблюдали за отсветом дальнего пожара. Дети подошли поближе к взрослым. Может быть, они знают, что там полыхает вдали.

— Кажись, тоннель подорвали, — сказал вполголоса бородатый гуцул. — До-о-брый подарок поднесли партизаны фашисту к рождеству.

— А то не бараки ли горят, где стража живет? Больше гореть там нечему, — заметил другой.

— Слышишь, Юрко! Тоннель подорвали! — крикнул Мишка, не в силах сдержать свою радость.

— А кыш отсюда! — оглянувшись на мальчишек, сердито проворчал бородатый гуцул. — И им все нужно знать, бесенята!

Дети как горох рассыпались в разные стороны. Юрко пронзительно свистнул, и через минуту они опять были все вместе.

— Тоннель… Подорвали… Это им за Палия… — волнуясь, зашептал Мишка. — Они отплатили… Я знаю…

Он вспомнил слова дедушки: «Мы заткнем глотку тому черному тоннелю. Отплатим за тебя, Палий!..»

Мишку охватило непреодолимое желание — рассказать сейчас друзьям, как погибли Палий и партизаны, не успев подорвать тоннель. Хотелось поведать мальчикам о дедушкиной клятве… О том, что не нарушили клятву партизаны… Но ведь Мишка давал слово. Он должен молчать!

— Они отплатили! Отплатили!.. — повторял Юрко, обнимая друзей. У него на глазах выступили слезы. Не беда! Ночью их никто не заметит! — Я бы тоже хотел… вместе с партизанами…

— Видели? Сразу огонь, а потом — тра-ах, та-тах! — и нет тоннеля! Видели? Будто пистоль Довбуша выстрелил! — восхищался Мишка.

— А мне, хлопчики, и калача уже не хочется. И тепло-тепло стало, вот треснуть! — заверил всех Петрик.

— Эй, мала куча! — вдруг крикнул Юрко, повалил Мишку и Петрика, кинулся на них сверху.

Дети и про голод забыли. Они кувыркались, смеялись.

Неожиданно из-за хат вынырнули конные жандармы. Люди рассыпались кто куда. Мальчики забежали в чей-то двор, спрятались за забором из ивовых прутьев. Мимо пронесся жандарм, крикнул кому-то:

— Стой!!! — и выстрелил.

Послышался приглушенный крик.

Юрко заглянул в щелку забора.

— Глядите! Вот проклятые! Увели кого-то! И не одного…

Улица быстро опустела. Притаилась.

* * *

Гафия долго ждала сына. Она чувствовала: эти часы — последние в жизни.

— Мишко, сынок! — шептала мать чуть слышно.

Сегодня после обедни ее навестил дедо Микула. Он опять принес ей в узелке горсточку сахара.

— Зачем это вы, нянё, — протестовала Гафия слабым голосом. Она знала, сколько старику пришлось потрудиться, чтоб принести ей такой гостинец. — Не надо мне уже ничего, нянё. Умру я скоро…

— Вот тебе и на! — скрывая тоску и тревогу ободряюще воскликнул Микула. — Рано тебе, Гафия, о смерти думать. Ведь тебе недавно только тридцать семь исполнилось. Что ж тогда мне, старику, говорить? — И, подсев поближе, горячо и уверенно продолжал: — Уже скоро, дочко, жизни нашей полный поворот наступит. Потерпи еще немножко. Русские все ближе к нам подходят. Слыхала бы ты, какую сегодня проповедь говорил пан превелебный. По всему видать — перемену чует. Крепись, дочко, будет перемена. Да еще какая!

И старик, как, бывало, маленькой, ласковым голосом рисовал Гафии картины близкого будущего. С мироедами да с хортистами будет покончено. Хватит! Власть народной станет! Мишка в школу пойдет. Врачи будут лечить Гафию бесплатно. Они обязательно поднимут ее на ноги. Старый Микула в этом уверен! Ойо-гов! Она еще тропотянку[23] плясать будет, как молодая дивчина!

Гафия грустно улыбалась. Нет, не дождется она счастья. Но как у нее легко стало на душе после разговора! Ее Мишка будет жить иначе! Ему не придется всю жизнь батрачить, как ей. И не надо будет бежать из родного края на чужбину, как его отцу. Ее Мишка будет счастлив! Что может быть для матери радостней этих мыслей, надежд!

Когда старик ушел, Гафия почувствовала себя совсем плохо. Стало тяжело дышать, будто что-то давило на грудь. Ей не хватало воздуха.