Читаем Пистоль Довбуша полностью

Юрко не заставил себя упрашивать. Скрипнула дверь, и он стоял уже в хате.

— Тетю Гафие, отпустите со мной Мишку. На дворе столько солнца, аж глаза режет! — Юрко весело подмигнул Мишке.

Тот уже хотел было отказаться от приглашения, как Гафия тихо, но настойчиво сказала:

— Быстрей собирайся, Мишко. Такой праздник!

Мальчики не шли, а бежали. Снег ослепительно сверкал. Мишке казалось, что по снегу прыгают разноцветные точки-огоньки. Даже если закрыть глаза, огоньки не сразу исчезают.

Деревья слегка покачивали ветками, закутанными в пушистый иней. Они словно хвастались своим серебристым нарядом.

Много детей сегодня на улице. Взрослые отдали им свою одежду, обувь. Пусть хоть один день побудут на воздухе. Ведь сидят в хате всю зиму. И рады бы погулять, да не в чем!

— Бежим на реку. Сегодня и Маричка пришла. И Петрик тоже! Ему мама новые ногавицы[22] сшила, — сообщал Юрко.

Мишка ускорил шаги. Ему так хотелось увидеть Маричку! Несколько раз он заходил к ней во время ее болезни. Но каждый раз ему навстречу выходила ее мама:

— Не ходи, Мишко, не ходи, голубе! Бабка Ганна говорит, что лучше Маричке ни с кем не видеться. Успокоиться ей нужно от испуга…

Теперь Маричка уже выздоровела. Она тоже пришла на лед.

Вот и река. А сколько детей здесь сегодня! Шумливая, беспокойная, Латорица спряталась подо льдом, точно набираясь сил, чтоб весной опять забурлить, запениться.

— Эй, Мишко! Иди сюда! — захлебнулся радостью Петрик и побежал Мишке и Юрке навстречу. Неожиданно мальчик запутался в своих длинных штанах и упал. — Ох, эти ногавицы! — огорчился он. — Вот возьму и отрежу половину! Это мама такие сшила, чтоб и на лето хватило.

Мальчики весело смеялись, будто они и не расставались вовсе.

Только Маричка не принимала участия в веселье. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, закутанная в черный мохнатый платок, похожая на птицу. После болезни она показалась Мишке гораздо старше, серьезней. Лицо бледное, и даже морозу не удалось вызвать на нем румянца.

— Идем кататься! — предложил Мишка, потупясь. Он сам не понимал своего смущения.

— Не хочу! — коротко ответила девочка.

— Тогда, может, в церковь пойдем? — не отставал он. Подошел поближе, доверительно и горячо зашептал: — Я буду молиться долго-долго… Я буду просить пана бога за маму. Может, полегчает ей, айно?

Мишка с надеждой смотрел на Маричку, как будто от ее ответа зависело здоровье его матери.

— А я не молилась? Не просила деву Марию, чтоб не нашли Палия?! Божечки, почему она не услышала? Почему Ягнуса не наказала? Ходит пан биров, будто никого не убивал! Да еще землю у людей отнимает! — сказала с горем и возмущением девочка.

Мишка так был поражен ее словами, что на минуту даже застыл. Маричка ли это? Куда девались смешинки, всегда сверкавшие в ее глазах? Что-то новое, беспредельно печальное затаилось в их синеве. Лицо строгое, отрешенное, будто из Марички вынули душу. Неужели она перестала верить деве Марии? А может быть, Маричка ничего не говорила и все это лишь почудилось? Нет, не почудилось! Ведь она правду сказала. Правду! Она просила святую Марию. Он будто сейчас слышит ее молящий шепот. Мишке стало страшно. Неужели пан бог не поможет маме? Но Мишка только на него и надеется!

— А вот и поможет! Поможет! — закричал он в каком-то исступлении. Он готов был избить в эту минуту Маричку. Но она вдруг заплакала, опустила голову, худенькая, поникшая, безучастная даже к играм.

Постояв так минуту, Мишка побежал в церковь, да так быстро, точно боялся потерять по дороге надежду на исцеление матери. Хорошо еще, что не закончилась там служба! Он протиснулся ближе к паперти, стал на колени, горячо и страстно зашептал:

— Пане боже! Дева Мария! Святое рождество! Помогите маме! Пусть она уже не будет похожа на Весну!.. Сделайте хоть так, чтоб она могла ходить. Помогите ей, святая Мария! — он не отрывал от иконы сверкавших надеждой глаз. — И еще… прошу, Маричке помогите… чтоб возвернулись к ней смешинки… А злого Ягнуса накажите, пане боже!..

Поп говорил проповедь, но Мишка ничего не слышал.

— Если б вы молились, как молится это дитя, то пан бог остановил бы большевиков-антихристов, — продолжал пан превелебный. — Преградил бы путь красным!

А Мишка все шептал и шептал. Взор его был устремлен вверх, на небо.

Он очнулся, когда в церкви уже почти никого не было. На душе у него полегчало: теперь маме станет лучше.

Мишка вышел на улицу и тут же столкнулся с мальчишками.

— А вот и ты. А мы тебя искали, — обрадовался Петрик. — Ты был в церкви? А я не успел… Я так кататься хотел, — оправдывался он, — вот треснуть! Что ж теперь будет? — чуть не плакал малыш.

Веселый Юрко, как всегда, пришел ему на выручку.

— Давай пойдем колядовать к пану превелебному. Может, и грехов у тебя меньше станет. Да и вкуснотой оттуда так и несет!

— Может, и калача дадут, — уже с надеждой сказал Петрик.

Мишка последовал за мальчишками: ему так хотелось принести маме что-нибудь вкусное!