Читаем Переливание сил полностью

— Я даю вам честное слово — рака нет у вас. Я вам сейчас дам историю болезни, но вы ведь все равно не поверите. Я ж вижу. У вас что, есть в жизни дело какое-то, которое может быть и должно быть завершено? Которое необходимо завершить, дело жизни? Почему вы так хотите знать?! — Они оба уже крайне измучены разговором, но Михаил Николаевич не унимается: — Помните «Смерть Ивана Ильича»? Ему даже вера в бога не помогла. Он был в ужасе перед смертью. Поэтому мы не говорим никому. Но у вас-то все хорошо. Я вам сейчас покажу историю болезни, если вы никому не расскажете про это.

— Никому. Но я хочу знать.

— Подождите около ординаторской. Сейчас мы выйдем.

Больной вышел. Михаил Николаевич вытер платком лоб, закурил и сел на диван рядом с Александром Григорьевичем.

— Вот дела. Он, как снайпер, бил, этот больной. Сейчас он зациклился, все равно не поверит. Да не скажу, чтоб и я удачно выступал. Откуда ему знать, что я не ему это говорил?

Они вышли из кабинета и вместе с больным зашли в ординаторскую. Михаил Николаевич вытащил из стола историю болезни и отдал больному. Тот просмотрел ее всю, прочел внимательно анализ микроскопического исследования отрезанного желудка, вздохнул:

— Может, у вас есть еще одна история болезни. А это дубль для больных.

— Я и говорил, что вы не поверите. Неужели вы думаете, что у нас есть время писать еще и дубли? У вас все хорошо, но объясните мне, пожалуйста, зачем вам так надо знать? Мне это очень важно понять. Зачем?

— Да просто так! Ни за чем. Знать хочу.

— Ну а если бы рак оказался, что бы вы делали?

— Ничего. Знал бы.

— Вам что, завещание, может, надо написать?

— Нет.

— Тогда не понимаю. А я вот не хочу знать! Ну ладно, разбирайтесь с Александром Григорьевичем, а я пойду. Раздевалка, конечно, уже закрыта, я остался без пальто. Попрошу «Скорую», они меня до такси подкинут, а завтра в куртке приеду. Как думаешь, довезет меня «Скорая», возьмут?

— Конечно.

— Красиво будет: прямо из машины с крестом в машину с шашечками.

Ушел.

Не правда ли, ненормально: Александр Григорьевич за весь этот разговор ни разу не вставил ни одного слова, не подал реплики, ни разу не включился в разговор. Он смотрел в окно. Он листал какую-то книгу. Он вставал. Он садился. Это было, наверное, неправильное поведение, потому что больной мог подумать: «Александр Григорьевич не может врать, потому себя так и ведет».

В углу дивана думающим и некрасивым грифом сидел Александр Григорьевич и смотрел непонятным глазом вслед шефу и странным глазом — на больного.

— Идите. Мы вам сказали все. Идите.

А до этого разговора был разговор другой.

Когда они кончили операцию, Михаил Николаевич завел в кабинет Александра Григорьевича, запер дверь и начал:

— Саша, у меня в течение последнего месяца сильные боли в животе.

Александр Григорьевич открыл было рот, но Михаил Николаевич его остановил:

— Ты подожди. Послушай сначала. Боли носят характер редких приступов. Точной локализации они не дают. Временами вздувается живот. Бывает асимметричен.

— Куда вы клоните?

— Туда и клоню. Ты подожди. Сейчас признаки хронической непроходимости толстой кишки. Там какое-то препятствие.

— По полочкам раскладываешь?

— Вот именно. Давай вместе раскладывать. Это не колит. Какое может быть препятствие? При ощупывании ничего мне обнаружить не удалось. Опухоли я не прощупываю. Но самого себя, знаешь, как щупать!

— Можно сделать рентген толстого кишечника.

— Можно. Но зачем? Слушай дальше... Ты меня пощупай. Мне можешь ничего не говорить. Нащупаешь так нащупаешь. Что операция нужна — это и без рентгена ясно.

— Как без рентгена операция! А если все-таки колит?

— Я ведь не первый день наблюдаю за собой. И понимаю не хуже тебя.

— Так вы же не господь бог — можете и ошибиться!

— Могу. Но я много думал и все время наблюдаю. Я тебя прошу, не раздражай меня. И без тебя тошно. Пощупай.

— Только вы понимаете, в какое положение меня ставите?

— Понимаю. Можешь же ты товарищу и начальнику оказать снисхождение!

Михаил Николаевич, наверное, понимал, что ставит своего коллегу в тяжелое положение, и, по-видимому, сам маялся этим. В тяжелое положение. Не официально, а по существу. Он всю тяжесть ситуации сваливал на товарища. Но может ли правильно думать человек, когда он умирает? А Михаил Николаевич понимал, во всяком случае он сейчас так понимал, что пришло его время. Он играл с собой в последнюю игру и, наверное, не очень праведно затягивал в эту игру и товарища. Но товарища он затягивал только в игру.

— Я все понимаю. Возьми этот крест на себя. Слушай дальше. Если ты сочтешь достаточно необходимым рентген — делай. Я согласен. Но если ты опухоль увидишь на рентгене — очень трудно меня обманывать. А я не хочу точно знать, что у меня. Я не хочу сжигать свои корабли сам. Это будешь делать ты. А я все время должен иметь возможность думать, что в бухте стоят мои корабли. Понял, Саша?..

— Ну хорошо, хорошо. Но ведь если я сделаю рентген, вы можете ничего не знать, что там.

— Но я буду хотеть посмотреть снимок сам — я же живой еще, черт возьми!

— Простите.