Когда положение тяжелое, тогда трудно смотреть на родственников. Они нас ловят, ищут, расспрашивают. Мы не знаем, что сказать, — глаза прячем. А вот когда все в порядке, когда мы можем смело общаться и с больными и с их близкими, вот тогда мы уходим домой, и тогда с нами никому не приходит в голову разговаривать. Зачем? Мы находим себе другую заботу и почти не останавливаемся у прежнего «камня преткновения». А больной лежит и накапливает горечь: «Совсем забросили, никто внимания не обращает».

Что ж, по-видимому, так надо. Во всяком случае, так почти всегда бывает. И вовсе это не парадокс. И не только в медицине это так, наверно.

Снова в палате. Вхожу гордо, не стесняясь. Смотрю даже старенькой маме в глаза. Не то что раньше: мать на меня смотрит, а я в сторону — не видеть бы выражения ее глаз. Больная на меня смотрела, а я в ответ ободряюще, как мне казалось, скалил зубы. А когда что-то спрашивали, я хватал за руку, нащупывал пульс и... думал. Думал, что ответить.

Когда мы щупаем пульс, все замирают. Пульс для нас — иногда спасение. Минута самоуглубления перед решением. Думать на людях трудно. Ответа ждут, хоть какого-нибудь, немедленно. Около больного необходимы минуты публичного одиночества.

А сейчас особенно и пульс не щупал. Хотя... хотя это и было важно.

А на пятнадцатый день сестра принесла мне обломок зонда. Он вышел!

Больная выписалась и ушла домой. А мы все остаемся в больнице.

Всегда в больнице.

И дома — в больнице.

Дома сижу за столом, смотрю на этот обломок маленький и думаю: выкинуть или не выкинуть?

А все-таки правильнее было бы, наверное, сделать повторную операцию!

1963 г.

БОРИС ДМИТРИЕВИЧ И ВИКТОР ИЛЬИЧ

— Давай, Ленька, маленько постоим! Нога что-то болит.

— Давай. А что у тебя с ногой?

— А черт ее знает! Неделю уже. А сейчас постою чуть-чуть, и все в порядке будет.

— Слушай, папа, а мы завтра пойдем с тобой в зоопарк?

— Ну, Лень, как ноги будут. Болеть не будут — пойдем, конечно.

— Но ты ж обещал, папа!

— Ленька, не будь маленьким. Если болеть не будет, наверное пойдем.

— Мы ж в кино ходили с больными ногами.

— В кино ж сидеть надо, а в зоопарке ходить. Разницу видишь? Ты совсем как маленький!

— Папа, а ты «Трех мушкетеров» в каком классе прочитал?

— Во втором или третьем.

— А где тебе больше понравилось: в кино сегодня или книга?

— Ну пойдем. Полегче стало. Книга больше — они там обаятельные ребята, а здесь злые и бесчеловечные хулиганы. А все эти книги о мушкетерах, всю трилогию я очень люблю.

— Пап, а почему трилогию — книг же пять?

— Ну, ты совсем как несмысленыш, Лень! Первая книга — «Три мушкетера», вторая — «Двадцать лет спустя», третья — «Десять лет спустя». А уж сколько томов в каждой книге получилось — дело семнадцатое.

— Почему семнадцатое?

— Ну сорок пятое!..

— А-а. А мне так нравится д'Артаньян! Он хороший был. И ненамного-то он старше меня. Интересно жить было в то время.

— Это ж сказка, Лень. Тогда не так уж красиво было, как в книжке получается.

— Нет. Хорошо. Там война красивая. А потом победы, праздники.

— Эх, Ленька, Ленька! Мал ты, а то б я тебе рассказал. Учти. Для всех война — это самое плохое время. Люди тысячами, миллионами погибают, голодают, страдают, теряют друг друга иногда на время, а часто навсегда. Какие праздники? Люди грустно радуются, что сейчас больше убивать не будут, что домой возвращаются жалкие остатки еще недавно многочисленной и радостной веселой молодежи, которая так и не стала молодежью. Ты представляешь, Лень, ребята остались без молодости? Люди радуются грустно, что через несколько лет, наверно, перестанут голодать. А сколько слез по убитым в эти праздники! Дай бог, чтоб тебе не досталось это время.

— Папа, а вот когда ты был на фронте, было у вас что-нибудь такое же, как под Ларошелью, когда четыре мушкетера и целая армия?..

— Давай опять постоим. Ты читай пока про мушкетеров, но вот скоро начнешь читать другие книги, я скажу тебе какие, но не сейчас, позже. А что касается моей войны — одна мина туда, и ни одного мушкетера бы не осталось. Это мы оставим с тобой на после, этот разговор. Ну, пошли, отошло.

Когда они пришли домой, Виктор Ильич сразу же сел у самых дверей. Из комнаты вышла жена:

— Что с тобой, Витя?

— Ноги болят все больше и больше. С каждым днем хуже.

— Пойди завтра к Борису. Покажи ему, что ж мучиться!

— Да, Наверное. Сил нет. Ты думаешь, он посмотрит, и станет легче?

— Глупости не говори... Ты же понимаешь, что надо. Чего ж болтать?

Но, по-видимому, Виктору Ильичу стало немного легче.

— И времени нет. Я для Леньки еле выдираю время.

— Но ты уже не можешь ходить с Ленькой! Что зря говорить!

— Времени все равно нет. Вот Фарадей к моим годам, сорока трех лет стало быть, начал постепенно отказываться от всяких лишних нагрузок, от всяких анализов, экспертиз, потом от гостей — все для великих дел. Я не гений — мне надо освободить время для Леньки.

— Что болтовней пустопорожней занимаешься? К врачу идти надо, когда болит. Гении тоже ходят, когда болит.

— Надо подумать самому, гениально подумать о болезни, простодушно, как думают гении.