Читаем Параллельная Россия полностью

Но прежде родителям Юрия Михайловича пришлось стать начинающими горожанами. Михаил Андреевич пошел в плотники, а Анна Петровна – в истопники. Но и с сельским хозяйством не порывали – взяли огород на месте нынешних Люберецких полей аэрации. Именно на картофельной делянке маленький Юра понял, что земля – живая и что учиться надо именно у земли, а не у людей. Не зря идеально устроенным коллективом для него стал пчелиный улей, центр которого – матка (видимо, сам мэр), а вокруг оплодотворяющие ее трутни (ближайшие чиновники), рабочие пчелы (москвичи) и паразиты-клещи (ОПГ), отбраковывающие больных и слабых пчел. Среди рабочих пчел – наибольшие вариации функций. Молодые рабочие пчелы кормят молодняк, так как у них хорошо развито маточное молочко. Более старшие пчелы занимаются постройкой жилья – у них усиленно работают восковые железы. Пчелы среднего возраста играют роль санитаров, пожилые пчелы – вентиляторщицы. «Надо, чтобы у пчелы постоянно была работа. Пчела начинает дурить, когда нет работы. Начинает злиться. Появляются преступные наклонности: разбои, грабежи, нападения. Все как у людей. Москва – это медоносный город, который гудит, как улей», – так характеризовал столицу ее мэр.

Юрий Михайлович в книжке «Мы дети твои, Москва» вспоминал: «По выходным выезжали на огород. Там в земле, говорила мамаша, жили добрые живые картофелины, о которых мы должны заботиться, потому что сами себя они защитить не могут. Мы их окучивали, пропалывали, а осенью выкапывали, везли в Москву и прятали в погреб. Сколько раз, ложась спать, я представлял себе, как они лежат внизу, в темноте погреба, прижавшись друг к другу боками». Все в духе природного пантеизма тех же финно-угорских племен, кровь которых течет в жилах Лужкова, – предметы и явления наделяются живой, божественной силой. Вот еще его описание котельной, в которой работала мама: «На мыловарке работала, кстати, кочегаром моя мамаша. У нее было свое помещение – котельная. Там стоял паровозный котел и всегда было жарко, сухо и хорошо. Котел занимал все пространство помещения, горячий и огнедышащий, как пленный сказочный зверь. Мы кормили его углем, принося пищу со двора ведрами. Следили за уровнем воды в организме. Выгребали серый, неинтересный шлак».

Позже это пантеистическое отношение перенесется Лужковым и на Москву. Однажды Юрий Михайлович, поднявшись над Москвой на вертолете, заметил: «Город сверху произвел впечатление тяжелобольного – расползшегося, размякшего тела с язвами и дырками». Разумеется, для его излечения пришлось имплантировать новую пчелиную семью. Недаром и у Юрия Михайловича были три самых любимых улья в его поместье: два из них – уменьшенные точные копии Мэрии на Тверской, 13, а еще один улей выполнен в виде Храма Христа Спасителя.

Связь с Живой Природой в прямом смысле не раз спасала жизнь Лужкову. С началом войны мать привезла его в эвакуацию в Молотов (Пермь) и оставила там на год в детдоме. В 1942-м у детей началась цинга, воспитанники умирали, но семилетний Юра и еще один его товарищ ингерманландец ходили ранней весной, когда в нашей природе никаких витаминов, кроме хвои, нет, на болота собирать ростки хвоща. Юра с ингерманландцем в итоге выжили, а упертые воспитатели, посчитавшие хвощ отравой, так и не решились спасать с его помощью детей. Конечно, такие события накладывают отпечаток на всю жизнь.

Вообще, детские впечатления Юрия Лужкова не только запомнились им на всю жизнь, но и стали ее во многом определять. Публика, например, до сих пор гадает, с чем связана его любовь ко всему грузинскому (к тому же Церетели). Вот Лужков сам разъясняет: «С детских лет жизнь была окутана грузинским ароматом. Сколько себя помню, всегда грузин в бурке скакал по папиросной коробке „Казбек“ (память ушедшего на фронт отца); вечно глядел грустный Демон на танцующую царицу Тамару (репродукция на кухне); витязь в тигровой шкуре неустанно сжимал зверя в поднятых руках (в местной забегаловке)».