Читаем Паноптикум полностью

Но особенно болезненное ощущение испытал я, когда Тото обвила мою шею мягкими руками и шепнула мне на ухо, что «попала в беду». Она уверяла, что с графом у нее не было никаких любовных отношении (он осмеливался лишь целовать ее руки) и что причиной «беды» являюсь исключительно я. Под словом «беда» она подразумевала плод легкого нарушения нравственности, который в этот момент, хотя и в самой примитивной форме существования, свил себе гнездышко у нее под сердцем, предназначенным только для того, чтобы биться. Тото говорила о «беде», как будто это был всего лишь насморк, и сообщила мне, что знает трех гинекологов: доктора Бутьяка, доктора Кланицку и доктора Шентага. И все они чудесные люди. «Беде» можно помочь, и это будет стоить лишь три тысячи пенгё, включая сюда акушерку, клинику и небольшой отдых после. А если мне кажется, что это слишком дорого, то она согласна и на то, чтобы родить. Ведь в конце концов каждая женщина мечтает о прелестном белокуром сынке, ибо, как говорится: «В женщине никогда не умирает мать, и она лишь вынуждена отсрочить на время осуществление своего действительного призвания» (см. оперетту «Приданое королевы», действие второе). Тото была так же коварна, как леопард, из шкуры которого сшита ее шубка. Напрасно пытался я ей объяснить, что отец денег не даст, а мое жалованье слишком еще ничтожно: в улыбке Тото сквозила непреклонность.

Тото играла кривым разрезным ножом и вдруг начала плакать, ловко роняя слезы на напудренный подбородок. Недаром Тото была артисткой — запаса слез хватало у нее на все случаи жизни. Но ведь вид нищего, подвязавшего здоровую ногу, чтобы казаться хромым и вызвать больше жалости у проходящих, производит такое же впечатление, как и вид настоящего калеки; то же самое можно сказать о театральных слезах Тото: они производили такое же действие, как если бы были настоящими.

Тото сидела у моего письменного стола, роняя капли воды, похожие на слезы, и очень вежливо угрожала мне:

— Или — или! Или аборт, или готовься стать отцом!

В этот момент жизнь навалилась на мои плечи всей своей тяжестью. Три тысячи пенгё — сумма, без всякого сомнения, огромная даже для сына банкира, но, может быть, мне ее и удалось бы достать. Однако кто может гарантировать, что ребенок, которого мы хотим лишить возможности появиться на свет божий, действительно мой, а не отпрыск того самого альпийского графа, который так нуждался в утешении? Обычно подобные типы настойчивы в своих домогательствах и физически хорошо развиты, а моральные устои Тото и без того не слишком крепки.

При мысли об этом кровь ударила мне в голову, а безупречное воспитание уже не могло сдержать во мне бунтарских порывов.

У людей моего типа бунт протекает обычно следующим образом: минимум того, что я мог сделать, — это затопать ногами, а максимум — запустить чернильницей в стену (бывают, конечно, и небольшие качественные отклонения от этого). Человека не напрасно учат во всех случаях жизни быть джентльменом, поэтому нет ничего удивительного, что я, не впадая в крайности, погрузился в задумчивость. Нет сомнения в том, что я не имел никакого отношения к будущему ребенку. Да и что общего может быть у меня с плодом любви какого-то там альпийского графа? Какое я могу иметь касательство к подобному ублюдку? Почему же именно я, потомок очень состоятельной семьи, к тому же нашпигованный самыми передовыми идеями, в двадцать один год должен стать отцом графского отпрыска? Если бы это еще был ребенок какого-нибудь бедняка, то, может быть, мое мировоззрение и взяло бы верх над возмущенными чувствами. Но ведь это не так! (В этот период моей жизни я был демократом только сверху вниз.) Ну, допустим, что ребенок не родится. Так почему же жизненные проблемы господина графа должны быть решены с помощью именно моих денег?

Никогда! — подумал я про себя. Пусть Тото утрясет это дело со своим альпийским графом! Но взглянем на другую сторону медали. Ведь рассматривая дело с точки зрения самого положительного мировоззрения и присущего мне человеколюбия, надо все-таки признать, что Тото, вот эта самая Тото в шелковых чулочках и леопардовой шубке, просто жертва эксплуатации, и тот факт, что она сама не считает себя таковой, ничто в существе дела не меняет. Это красивое стройное дитя городских низов ошалело от одного вида графского герба, а корона с семью зубцами повергла ее ниц и заставила мечтать о судьбе мадам Дюбарри и Анны Болейн. Так пестрая мишура, прикрывающая низменные стремления героев кинофильмов и подобных им «деятелей» нашего века, продолжает находить везде свои жертвы.