Читаем Паноптикум полностью

Я пытался объяснить господину Нулле, что объективность является одной из самых больших опасностей для общества, так как нет двух других вещей на свете, которые было бы легче спутать, чем объективность и оппортунизм. Я разоблачал перед ним всю программу национал-социализма, но результат был всегда плачевным. Упрямо и непреклонно господин Нулла твердил мне одно и то же:

— Не такая уж это глупость, прошу покорно. Не будь они антисемитами, может быть, я сам стал бы нацистом.

В таких случаях я опускал голову и продолжал надписывать адреса на конвертах. О чем бы ни заходила речь, господин Нулла комментировал мои слова с таким подавляющим превосходством, от которого мне становилось не по себе:

— Не так страшен черт, как его малюют.

Глава вторая,

^{где мы ближе узнаем Тото, альпийского графа и обреченного на гибель эмбриона, расходы на погребение которого и становятся предпосылкой назревающей трагедии}

Однажды утром я прочитал в газете, что Тото, моя белокурая любовница, вернулась из Земмеринга; она занималась там лыжным спортом и прислала мне всего-навсего одну видовую открыточку, где рядом с ее подписью красовалась еще и подпись какого-то графа. (Так как Тото была артисткой, то утренние газеты посвятили этому событию, то есть ее возвращению, шестьдесят строчек, а воспалению легких известного писателя — всего десять.) Молодой граф был прославленным столичным львом, принадлежащим к тем представителям аристократической «золотой молодежи», которые, будучи в хорошем настроении, награждали оплеухами старшего официанта, а при плохом настроении — первого попавшегося еврея. Вполне естественно поэтому, что я ревновал: хотя я и относился с полным презрением к интеллектуальной жизни Тото, все же ее пышная грудь и стройные ноги гипнотически действовали на мое мировоззрение, развитие которого и без того уже шло довольно извилистыми путями. И все-таки я не принадлежал к тем молодым людям, которые столь жаждут проникнуть в аристократические круги, что рады породниться с графом даже на арене свободной любви.

На другой день Тото в леопардовой шубке, загорелая, белокурая, надушенная предстала перед моим письменным столом в банке. Она обняла меня с такой страстностью, с какой обычно обнимают женщины, лишь накануне изменявшие своему любовнику. С наигранным восторгом рассказывала она о красотах природы, восхищалась кроваво-красными закатами, когда солнце около пяти часов пополудни «безумно стильно» заходило за снежные вершины, посвятила меня в немалое количество всяких лыжных историй, не забыв упомянуть о «шведских поворотах», и наконец изрекла:

— Что может быть приятнее для утоления жажды, чем стакан свежего молока на высоте двух тысяч метров.

Несколько позже Тото рассказала и об окружавшем ее обществе. Компания, конечно, подобралась замечательная — все загорелые, мускулистые альпийские донжуаны, неизменный итальянский офицер, английский лорд, венгерский магнат и баснословно богатый старик, путешествующий с «совсем простенькой белобрысой гусыней» (о таких дамы из высшего общества обычно говорят: «Ну и везет же некоторым!»). Но самым большим успехом пользовалась, конечно, Тото.

Из всей этой компании постоянным партнером Тото оказался все же тот самый молодой граф, подпись которого красовалась на присланной мне Тото открытке. Граф, хотя и ветреник, был все же «очень мил», а так как его недавно покинула возлюбленная, то Тото пришлось утешать его. Она утешала его, катаясь на лыжах, утешала за обедом, утешала днем и ночью, но любовницей его не стала, хотя для этого представлялось сколько угодно возможностей.

Сама Тото объясняла это так:

— Знаю я этих людей: воспользовавшись женщиной, они из милости оплачивают ее счет в гостинице, а встретившись с ней у себя на родине, даже не поздороваются.

Из всего этого я все-таки мог заключить, что Тото была любовницей графа.