Читаем Паноптикум полностью

Вечером я отнес деньги Тото, которая была мне за них очень признательна: она снова прослезилась и протянула мне для поцелуя прелестные губки. Мои любимые розовые туфельки не преминули оказать на меня всегдашнее действие: я обнял Тото, и мы с ней вместе повалились на диван. Принимая от меня деньги, Тото спросила:

— Откуда ты их взял?

— Украл! — ответил я гордо. Радость одержанной победы заставила дрожать мой голос.

Душистые руки Тото обвились вокруг моей шеи, и, осыпая меня градом мелких поцелуев, любовница сказала мне довольно равнодушно:

— Это очень мило с твоей стороны. Вижу, что ты меня любишь.

Моральная сторона дела ее не интересовала. Она осуждала преступление только тогда, когда его совершал человек бедный или, во всяком случае, стоящий на той же ступени социальной лестницы, что и она сама. Если же преступление совершалось человеком богатым, то она это приписывала его избалованности, испорченности или просто сплину. Кража представлялась ей романтичной, она обнаружила в ней даже черты героизма, и вообще мой поступок казался ей проникнутым тем самым духом, признавать и уважать который она научилась по кинофильмам.

Однако Тото нельзя было назвать существом неблагодарным. Она отлично знала, что на благородство нужно всегда отвечать благородством, поэтому она и повалилась вместе со мной на диван и так близко прижалась ко мне всем телом, что между нами не осталось даже самой узенькой щели, в которую могла бы проникнуть хотя бы куцая мораль[7].

Глава третья,

^{из которой явствует, что вероотступников не всегда сжигают, несмотря на то, что они сами к этому стремятся, а верующий убеждается, что черт даже страшнее, чем его малюют.}

На следующее утро, когда я вошел в свой рабочий кабинет в банке, я застал там господина Нуллу в совершеннейшем расстройстве. Лицо его покраснело, кроличьи глаза были заплаканы, он взволнованно размахивал руками и хватался то за голову, то за живот.

— Что с вами, господин Нулла? — спросил я его. — Не расстройство ли у вас желудка, упаси боже?

— Ха-ха! — усмехнулся он. — Расстройство желудка! Хорошо, если бы у меня было всего лишь расстройство желудка. Случилось кое-что похуже. Понимаете? Причем тут расстройство желудка? Речь идет о трех тысячах пенгё. О трех ты-ся-чах! Ни больше ни меньше! Их нет. Теперь мне конец! Пришла моя погибель! За пятнадцать лет у меня ни разу не пропадало ни одного филлера! Да что там филлеры! Даже простого карандаша никогда у меня не пропадало. Понимаете? Ни одного карандаша!

Господин Нулла расхаживал по комнате. Внезапно он остановился и поправил косо висевшую на стене картину.

— Может быть, вы ошиблись в подсчете? — спросил я.

Господин Нулла не выдержал.

— Никаких ошибок! — сказал он резко. — Я никогда не ошибаюсь, и уж если что-нибудь подсчитаю, так наверняка.

Долгое время мы оба молчали, потом я опять заговорил:

— Вы уже сказали об этом Вимпичу?

— Сказал ли? Ну конечно, сказал! — кивнул господин Нулла. — Он ответил мне, что сам займется этим делом.

Господин Нулла остановился у окна и стал смотреть на реку. Не поворачиваясь, он промолвил:

— Мой покойный тесть всегда говорил, что самое трудное для порядочного человека — прожить жизнь, ничем не запятнав своей чести.

Он замолчал, продолжая смотреть в окно. В его взгляде я прочитал героическую решимость, которая меня тронула. Мне очень захотелось подойти к нему и сознаться во всем. Что удержало меня? Теперь я этого уже точно не знаю, помню только, что я дрожал всем телом, но все же упорно молчал. Человек — самое упрямое животное, и больше всего, прямо с каким-то исступленным отчаянием он упорствует в своих собственных ошибках и преступлениях. В замешательстве я грыз ногти и, может быть, изгрыз бы их до основания, если бы в этот момент в комнату не вошел рассыльный и не сказал мне, что господин Вимпич просит меня прийти. К моему великому удивлению, начальник встретил меня с подчеркнутой любезностью.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Я должен серьезно поговорить с вами. — Вимпич взглянул на меня пристально, но с подобающим моему отцу уважением.

— Слушаю вас! — ответил я ему, погружаясь в мягкое кожаное кресло.