Я ловлю потоки ветра, я чувствую их всем телом, умываюсь ими. Так поступают птицы — нужно всего лишь не бороться со стихией, а слиться с ней. Я выписываю все фигуры высшего пилотажа, какие могу припомнить, со злорадством подмечая, как руки инструктора нет-нет, да и дёргаются к пульту; я просто резвлюсь в небе — боже, как же мне его не хватало! — я пью его и не могу напиться, не могу насытиться никак. Этим ветром. Этим воздухом. Этой свободой.

— Не лезь под грозовой фронт! — кричит майор, возвращая меня к себе. — Курс два-пять-ноль и снижайся, уходи на девяносто фаров.

Вот с цифрами мне непривычно. С трудом соображаю, где у меня курс два-пять-ноль. Впереди, совсем близко, бьёт молния — ярко-голубая, разветвлённая трезубцем, ослепительная.

— Остолоп! — орёт Никифоров. — Кто тебя учил, куда ты сунешься? Два-пять-ноль, я сказал!

Нахожу нужный курс, выворачиваю. Компенсирую боковой порыв. Неудобное направление, однако. Удираю вниз, оставляя на хвосте клубящуюся грозу.

— Два-пять-пять и снижайся на пятьдесят.

Уже вижу наш остров. Неужели все?

— Доверни на два-пять-семь и заходи на посадку.

Доворачиваю, снижаюсь. Чувствую, что не могу — просто не могу садиться, не могу вот прямо сейчас, сию минуту остаться снова без неба; я должен отыграть себе ещё хоть сколько-то секунд.

И я сваливаю машину в пике.

— Охренел?! — вопит инструктор.

Я понимаю, почему он нервничает. Высоты-то уже нет почти. И он не может сейчас выдрать меня из слияния — просто не успеет перехватить управление и вытащить леталку. С другим инструктором я бы на такое, может, и не отважился. Сдали бы нервишки — меня бы оторвал и сам угробился. Но Никифоров не должен. Если правда то, что о нем говорят. Если он не совсем ещё старик. Если я в нем не ошибся.

Он молчит. Всё понял и молчит. Молодец старикан, и плевать на его характер. Свой человек.

Я делаю "обратную петлю", выходя из пике брюхом кверху, едва не чиркая спиной по белым гребням волн; тащу наверх дрожащую от натуги машинку — умничка, "стрекоза"! — завершаю петлю и ложусь на прежний курс.

— Ещё раз такое вытворишь — убью, — спокойно и внушительно доносит до меня Никифоров. — Лучше уж я тебя сам, чем ты — нас обоих.

Ну, хоть не кричит уже.

* * *

Когда я посадил леталку и вышел из слияния, майор молчал ещё несколько минут. Я тоже не рисковал заговорить — так и сидел, спелёнутый, как младенец, в своём узком и жёстком кресле.

— Не знаю, кто тебя учил, — сказал наконец Никифоров. — Только ты ведь не летаешь, парень. То, что ты делаешь — это не полет. Это шабаш ведьмовской, вот что. Истерика это.

И он потянулся отстёгивать ремни.

Мы вылезли из машины на твёрдую землю, и я благодарно похлопал по округлому боку "стрекозу", а потом осторожно потрогал симбионта у себя на шее.

Было бы обидно вдруг проснуться на борту тюремного транспортника.

Нет, это мне не снится. И Никифоров, старикан вздорный, врёт. Я летаю, и буду летать. Потому что я предназначен для этого.

Навстречу нам спешил Мосин, за ним поспевал капитан Диб. Надо полагать, в наблюдательном пункте сидели. Полковник лучился довольством. Неужели он действительно не был уверен?

— Что скажете, майор? — с виду небрежно поинтересовался Мосин, подходя. — Ваше мнение? Подготовим парнишку за три недели, а?

Судя по всему, в ответе он не сомневался.

— …! — отозвался Никифоров неожиданной нецензурщиной. — Всё торопитесь, вам бы всё коней гнать! А будет ли толк?

— Так, — посерьёзнел полковник, нехорошо глянув на меня. — Так. Он сам летел, или…

— Сам, — вздохнув, честно признал майор.

— С какого момента?

— С начала до конца.

— Так, блин, чего ж вам ещё?

— Я, блин, летунов привык готовить! — набычившись, выдал старикан.

— Что-о?

— А то! Если вам нынче камикадзе понадобились, так ко мне не по адресу!

Какое-то мгновение мне казалось, что сейчас Мосин сделает что-нибудь очень неуставное — например, заедет костистым кулаком в упрямо выдвинутый подбородок майора, который иначе, пожалуй, было и не вправить.

Но полковник сдержался. Пожонглировал изогнутыми бровями — и вдруг расхохотался весело, дружески хлопнул Никифорова по плечу.

— Вот ты о чём, дружище. Ну, класс показать это я пацана попросил. Чтобы ты сразу увидел, что он может. Ты, Константиныч, меня первый день, что ли, знаешь? Люблю прихвастнуть, товар лицом, так сказать. А камикадзе мне без надобности, как и всегда. Летуна хорошего сможешь из него сделать?

Никифоров пожевал губами, в свою очередь бросил на меня взгляд — почти враждебный, как мне показалось.

Буркнул:

— Хорошего?

— Хорошего.

— На это время надо.

— Нет времени, родной ты мой. Сам ведь знаешь.

— Вечно у тебя так… Ладно. Заниматься с ним буду сам, — подвёл Никифоров черту. — Подготовлю, как смогу. И всё же…

— Что?

— Больно ты гонишь коней, полковник, — хмуро бросил старый летун. — Больно гонишь.

Пожал плечами, недовольно дёрнул головой и двинулся к выходу с площадки.

2

В казарме меня поджидал сержант Грим.

— Ну? — спросил он угрожающе.

Достача. Ему-то как объяснишь? А объяснить надо — нравы в казарме простые, непоняток там не любят.