Читаем Отрыв полностью

Появление Мосина, столь долгожданное, я проспал. Подскочил однажды от скрипа тяжёлой стальной двери (и почему тюремные двери всегда скрипят?) — и обнаружил в камере полковника, уставившего на меня неотрывный взгляд по-совиному круглых глаз. Я аж вздрогнул — в первый момент сцена показалась мне продолжением ночного кошмара.

— Ага, — сказал Мосин. — Боишься. Правильно боишься. Знает кошка, чьё мясо съела, э?

Я недоуменно потряс головой.

— Встать! — скомандовал полковник. — На выход.

На ступеньках крутой, ведущей вверх лестницы Мосин пропустил меня вперёд, и на свет нового, недавно занявшегося дня я вышел первым; последние отблески грязновато-алой зари ещё окрашивали восточную сторону неба, и склоны гор, до которых пока не доползли лучи солнца, имели неприятный багровый оттенок.

— Напрра-во! — раздалось из-за спины. — Десять шагов вперёд, ша-агом арш! Стой! Налее-во.

Бездумно, на автопилоте выполняя команды, я оказался лицом к тому, что увидел ещё из проёма двери гауптвахты — увидел, но никак поверить не мог, потому что не укладывалось такое в голове.

Шеренга из шести человек. Одеты все в чёрное, и на головах — шапочки-"ночки", опущенные на лица. В руках — взятые наперевес — ружья. Не плазмобои, не лучемёты даже — ружья! Древнего образца помповухи. Ритуальное оружие, в современной армии выполняющее только две функции. Одна из них — салют над могилой павшего бойца. Вторая — расстрел.

Расстрельная команда.

* * *

Я стоял перед ними, спиной к глухой стене "губы", и шершавый ветер-суховей ерошил отросшие космы моих волос, а я всё не мог поверить.

Мысли вымело начисто.

В голове вращался бессмысленным колесом лишь один вопрос.

За что?

— Согласно Уставу Вооружённых Сил Федерации, — равнодушной скороговоркой зачастил Мосин, — согласно статьям… по решению…

Я не слушал. В тех сухо падающих, как песчинки, словах всё равно не содержалось ответа.

За что?!

Я отчаянно желал выплеснуть свой вопрос, выговорить пляшущими против воли губами, прокричать его изо всех сил, так, чтобы не дать отмахнуться, чтобы мне не смогли не ответить — хоть кто-нибудь.

И понимал, насколько глупо это желание.

И когда полковник, дочитав приказ, отстранённо поинтересовался: "Сказать что-нибудь имеешь?" — я только мотнул головой.

Не может быть, чтобы всё вот так закончилось.

Не может быть.

Потом я услышал "товсь", "цельсь", заглянул в черные дыры огнестрельных дул.

И понял — может.

Короткий миг паники обрушился калейдоскопом беспорядочно мельтешащих мыслей — надо что-то делать, срочно, скорее, потому что будет поздно, уже почти поздно; просить, умолять, задержать, оттянуть, — ошибка, это же ошибка! Пусть не сейчас, только не сейчас, надо остановить, любой ценой…

Я сжал зубы.

Команда "пли" слилась с оглушительным, нестерпимым грохотом ружейного залпа, взорвавшим пространство, разодравшим воздух возле моей головы; я зажмурился — с опозданием, ещё не осознав этого опоздания, не осознав, что почему-то продолжаю жить, что слышал залп, который услышать не был должен…

Не знаю, как я устоял на ногах.

— Налее-во, — невыразительно, будничным тоном проронил полковник.

Налево.

— Ша-агом арш. Стой. Налее-во. Вперёд…

Моё тело, как механический манекен, продолжало выполнять команды, шагало и поворачивалось — словно бы даже без моего участия; я чувствовал себя расстрелянным, я остался лежать на растрескавшемся асфальте, истекая кровью — а тело уже спускалось по лестнице в ставший привычным полумрак гауптвахты, неуверенно нащупывая ногами каждую ступеньку. И только в камере это раздвоение ушло, рассосалось, сметённое навалившейся усталостью — и ощущением нескончаемого кошмарного сна, из которого мне не удаётся вырваться никак.

— Ну что, герой? — взметнув вверх круто изломанную бровь, поинтересовался Мосин; голос его звучал зло и раздражённо. — Как тебе мой урок номер раз? Дошёл до печёнок или нет?

Я выдавил:

— Дерьмо.

Короткий, злой удар в солнечное сплетение заставил меня задохнуться от боли; второй отбросил спиной на стену, вышибив остатки воздуха из лёгких. И тут же кулак полковника врезался мне в живот — ещё, ещё и ещё; под горло подкатил комок тошноты, в глазах потемнело, в мозгах — тоже; получив напоследок подлый удар в пах, я скрюченной запятой сполз по стене, обдирая робу о шершавый бетон.

Мосин за моими судорожными попытками глотнуть воздуха наблюдал с брезгливым интересом — будто на букашку полураздавленную смотрел. Убедившись, видимо, что прямо сейчас я коньки откидывать не намерен, он неторопливо огляделся, уселся на топчан, уперев ладони в широко разведённые колени, расставив локти — в такой позе был изображён на картине какой-то древний полководец, я уже забыл, какой.

— Это даже не урок, — сказал он. — Так, приведение в чувство. Ты хоть понял, за что получаешь?