Читаем Отрыв полностью

Пошатнувшееся равновесие. И приплясывающий, расширяющий амплитуду качания склон.

— Летун, эй, летун! — окликнул меня озабоченный голос.

Я понял, что проседаю.

Теряю, уже почти потерял ту точку баланса, что позволяла мне удерживать на острие многотонную махину своего тела.

Теряю вместе с расползающимся от меня миром.

Мгновенно возникло искушение — дать тяги, на последних осколках сознания вытащить себя из этого неестественного, нелепого положения.

Уйти.

— Летун, эй, летун!

Летун — это я.

И я — нейродрайвер. Не леталка. Нейродрайвер.

Поэтому мне так больно.

Поэтому я все ещё держу машину.

И удержу, если удержу сознание.

Я снова пополз вверх.

* * *

Расщелина нырнула под крыло, как выпрыгнувший из бутылки чёртик — неожиданно и резко.

Скорость всё же великовата. И ещё — не забудь о том, что у спецназовцев нет твоей брони.

Убавить тягу.

Больше дифферент на хвост — леталка пританцовывает, как вставшая на дыбы лошадь.

Ещё больше.

Довернуть, подставляя крыло, прикрывая корпусом устье расщелины. Распахнуть люк.

Убавить.

Ещё убавить.

Мгновение проседания — как срыв споткнувшегося на скаку сердца…

Есть.

Вот она, мёртвая точка. Фокус разнонаправленных сил. Как в сказке про лебедя, рака и щуку.

Угол крыла получился неудачным. Но иначе никак. Либо ребята справятся, либо нет.

Только бы не подвёл задыхающийся, оскорблённый таким насилием движок.

Секунда. Что же они медлят?

— Давайте, — просипел я в эфир.

Две секунды.

Три.

— Мы не можем, — сказал в ответ усталый, очень усталый голос. — Мы не допрыгнем. Спасибо, летун, это была хорошая попытка.

Что за…

Я навскидку оценил расстояние до люка. Перевёл в человеческие пропорции.

Правы, чёрт меня задери. И крыло не в помощь — стоит почти вертикально.

Чёрт.

Нейродрайв чреват такими вещами. Мне следовало помнить об этом. Оценки легко смещаются, когда ощущаешь себя многотонной громадиной.

Обидная ошибка.

И ведь это я подарил парням надежду.

Движок заходился в предсмертных судорогах, а я никак не мог решиться уйти.

Надо уметь отступать, когда сделано всё от тебя зависящее; я не умел никогда, и это частенько подводило меня в жизни. И — я так и не научился этому искусству.

Медленно-медленно, очень нежно я стал опускать нос леталки — почти без тяги, всей кожей чувствуя под собой непривычную пустоту. Пустоту, неспособную удержать неподвижную машину — ни по каким законам.

Я, нейродрайвер, гордившийся тем, что понимаю леталку лучше, чем собственное тело, твёрдо знал — то, что я делаю сейчас, завершится беспомощным падением в пропасть. И всё же зачем-то продолжал делать это.

Может быть, ради глупой веры в справедливость.

* * *

Я так напряжённо ждал мига, когда окончательно исчезнет призрачная опора под крыльями, что едва не пропустил момент, когда на скользкое, изогнутое крутой дугой ребро крыла прыгнул спецназовец. Это был отчаянный прыжок — почти без шансов на успех — но такие вещи всё же иногда вознаграждаются. Немыслимо изогнувшемуся в бешеном усилии телу помог порыв ветра — и парень, толкнувшись от крыла, кувыркнулся в люк, практически на лету цапанул за поручень карабин страховочного троса, заорал:

— Зацепился!

И тут же я добавил тяги, снова задирая нос.

Им не понадобилось, пожалуй, даже четырёх секунд — этим ребятам, которых я легкомысленно обозвал наземными крысами. Они справились — прыгая на крыло тройками, раненый в центре, страхующие по краям, толкаясь от плоскости тяжёлыми шипованными ботинками, втягивая себя в люк по тросам — слаженно, будто репетировали этот трюк всю жизнь.

Мой движок пережил эти дополнительные секунды.

Я тоже.

Когда последняя тройка оказалась на крыле, я саданул по расщелине прямой наводкой — помня о телах, оставленных там по моему указанию.

И плавно прибавил тяги.

А вот разворачиваться начал только тогда, когда все оказались внутри и я закрыл люк.

И тут же нырнул вниз, к спасительному руслу реки, серой извилистой лентой уводящему меня из этого проклятого места — хоть бы мне не видать его больше никогда.

— Летим, — без выражения сказал спецназовец, первым прыгнувший мне на крыло — капитан и командир группы, как я выяснил позже.

— Группа на борту, — просигналил я базе. — Двое ранены. Принимайте.

Мне никто не ответил.

Наплевать.

Наверное, в тот момент я улыбался.

* * *

— Что это с ним? — изумлённо и испуганно спросил вихрастый парень, и даже в слиянии меня неприятно резанул его испуг. — Он живой вообще-то?

Они с капитаном стояли на пороге пилотской кабины, и речь шла обо мне.

Раненых, как смогли, разместили на полу в стрелковом отсеке; там же вщемились в тесные кресла ещё трое спецназовцев. А вот вихрастый с капитаном вошли в пилотскую — вошли и замерли на пороге, словно увидев призрак. Нет, я несправедлив к капитану. Замер вихрастый, заслонив и без того узкий проход.

— Жив, раз летим, — скупо бросил капитан, мягко подвигая вихрастого в сторону.

— А на вид, как вчерашний покойник.

— Нейродрайвер.

— Из этих, из штрафников, что ли?

— Он может нас слышать, между прочим, — заметил капитан задумчиво.

— Да вряд ли. Не похоже.

— Сядь в то кресло и помалкивай.