Читаем Отрицание ночи полностью

Два лета после первой госпитализации Люсиль мы провели с Лианой и Жоржем как раз в большом доме Патрика в департаменте Гар, близ Галларга. Мы остались на две или три недели. У Люсиль не хватало денег на поездки, кроме того, она не могла тогда проводить время с нами. Мама знала, как мы любим жить в большом доме в компании друзей и близких, как нам нравятся вечные застолья с бесчисленными гостями, которые никогда не обделяют нас вниманием.

По утрам мы брали с собой маленький холодильник, все для пикника, полотенца и собирались на берегу озера Понан (оно связано со Средиземным морем и принадлежит коммуне Ла Гранд-Мотт), а спустя несколько часов мигрировали на настоящий пляж Гран Травер. Дамы надевали бикини, мазали гладкую кожу душистым маслом для загара, болтали, курили, пока дети играли у кромки воды, спорили, как лучше пустить кораблик. Жорж катался на лодке среднего класса с подвесным мотором мощностью в шестьдесят лошадиных сил.

К одиннадцати часам Лиана подъезжала на машине, выходила, улыбалась, снимала свои невообразимые солнечные очки с оранжевыми пластиковыми дужками и оправой, надевала спасательный жилет и начинала искусно лавировать на моноски перед изумленным взглядом отдыхающих. Каждый день Лиана облачалась в купальники разного цвета, выбранные в каталоге «Trois Suisses» и подчеркивающие ее пышную грудь и тонкую талию. Бабушка скупила целую коллекцию.

Том после нескольких месяцев психологической подготовки и интенсивных тренировок, под истерическое подбадривание родителей, наконец научился рассекать волны и кататься на одной лыже. Теперь Жорж тренировал сына к чемпионату Франции для инвалидов.

Большую часть дня Жорж, слегка обгорелый и в бандане, за которую его прозвали пиратом, бороздил море на своей моторной лодке, окликал детей, подшучивал над друзьями, требовал, чтобы женщины выставляли на всеобщее обозрение голую грудь. За несколько лет Жорж сделался звездой озера Понан. Не имея диплома, но обожая водные лыжи, он решил работать инструктором. Это занятие способствовало росту популярности Жоржа и, кроме того, позволяло ему оплачивать семейный отдых. Жорж обладал хорошим чувством юмора, терпением, методикой – ученики носили его на руках, и список желающих постоянно пополнялся новыми именами. Жорж чувствовал себя как рыба в воде, а к исполнению главной роли Жорж привык в любом обществе.

Дедушка обожал розыгрыши. Любимым развлечением была «кассета смеха». В саду Галларга Жорж собирал человек десять волонтеров, которых выбирал из общей компании. Все вставали вокруг микрофона и начинали икать, фыркать, чмокать, хихикать, и, наконец, сад наполнялся настоящим диким хохотом, от которого у нас потом болели животы. Как только кассета заканчивалась, мы начинали заново. Когда мы с Жоржем ехали на машине с открытыми окнами, дедушка с невозмутимым видом обязательно врубал кассету с нашим смехом на полную мощность и ждал реакции водителей соседних автомобилей. При этом нам надлежало не улыбаться и хранить суровое молчание, что бы ни произошло. Из-за жары практически все ездили с опущенными стеклами или даже с опущенным верхом. На нас глазели со всех сторон, вытягивали шеи, выпучивали глаза и в итоге принимались смеяться во все горло. Иногда кто-нибудь сигналил как бы в такт смеху (тем временем красный свет сменялся зеленым) и спрашивал, на какой мы радиоволне.

Вечером, вернувшись в Галларг, Жорж готовил аперитив. Мы отмечали «водные подвиги» дня, обсуждали отъезды и приезды, распределяли комнаты.

Я любила этот дом, шум, дни, залитые солнцем, вечерние прогулки по узким улочкам Галларга, праздники и балы в близлежащих деревеньках.

И тем не менее несмотря на хохот, споры, вспышки света и отблески волн, забавные моменты – например, когда Жорж выставил за дверь неизвестно кем приглашенного работника кафе «Ле Пети», отстаивавшего право на существование пастеризованного камамбера – в шуме и гаме летних дней мы ни на минуту не забывали о Люсиль и о ее умении жить в разгроме и развале, не участвуя в общем веселье.

Люсиль всегда противопоставляла всеобщей бурной радости свое молчание и свое небытие.

Вспоминая один случай той эпохи, я до сих пор чувствую привкус горечи.

В Париже Люсиль купила в свою маленькую квартирку телевизор. Каждую среду она в одиночестве смотрела модный тогда сериал «Даллас», не пропускала ни одного эпизода, и не скрывала этого.

Когда мы собирались всей семьей, кто-нибудь вечно подшучивал над одержимостью Люсиль дурацким сериалом. Стоило только запеть песню финальных титров, как Люсиль улыбалась. Выглядело это странновато – словно обезьянку выдрессировали, чтобы она реагировала на определенный звук. Вся семья, мои тетушки, даже Жорж пели хором: Даллас, твои жалкие улицы, где власть сильнейшего в чести, Даллас, под солнцем твоим палящим ты боишься лишь смерти.