Читаем Отрицание ночи полностью

Спустя несколько недель Люсиль позволили ездить домой. По субботам после обеда я ее забирала. Она ждала меня, сидя на стуле, сложив руки на маленькой дамской сумочке. Мы ехали на автобусе, потом шли пешком, гуляли, добирались до своего квартала. В супермаркете «Монопри» голос рекламы объявлял сумасшедшую акцию – 50 % скидки на все товары для дома: простыни, полотенца, пододеяльники. Поторопитесь, дорогие покупатели, осталось всего несколько минут! Я страшно боялась, что Люсиль от меня сбежит и накупит товаров для дома, я боялась, что она откажется возвращаться в больницу, обманет меня, надует, облапошит. Однако по вечерам Люсиль послушно смотрела на часы – не хотела опоздать на ужин, пропустить прием лекарств.

Люсиль покидала дом с удовольствием. В больнице она чувствовала себя в безопасности от самой себя, в больнице она отдыхала.

Мы с мамой провели вместе много суббот. Много свободных дней вдали от спертого воздуха палат и коридоров, вдали от тюремного распорядка, от духоты, от пыток.

В поезде, по дороге в Пьермонт, Люсиль, еще не совсем в сознательном состоянии, громко разговаривала с пассажирами на странноватом английском языке. Народ веселился. Я не знала, как заткнуть Люсиль, бледнела, бормотала жалкие слова извинений. Люсиль постоянно хотела сменить место, пересесть сюда, потом туда и туда, попросила одного из пассажиров подвинуться, другого – убрать свою сумку: «Would you mind please virer your bag somewhere else because you know it is difficult for me to stay here, I mean in a train. I’m sorry I’m desease you know, but let me introduce you my daughter she is very gentle but a bit susceptible»[10].

К Рождеству и речи не шло об отдыхе на пляже на экзотических островах. Манон приехала в Париж, и мы вместе отвезли Люсиль в Пьермонт, где уже не первую неделю готовился грандиозный праздник. В этом году тремя главными цветами Рождества, а точнее рождественского ужина, провозгласили красный, белый и серебряный. Мы уважали законы своего дома, а потому оделись соответственно и обменялись символическими подарками, открытками и добрыми словами. Люсиль послушно заняла свое место среди живых людей и за весь вечер не произнесла ни слова.

Когда спустя несколько недель Люсиль выпустили из больницы окончательно, я покинула ее квартиру. Я не хотела жить с ней. Примерно в течение двух лет я постоянно меняла крышу над головой, а также веселых и не очень соседей, снимала комнаты ради призрачных возможностей и счастливого будущего в Париже.

Люсиль снова взялась за работу, которую для нее великодушно сохранили.

Манон снова стала навещать нас по выходным.

Я надеялась, что Манон устроит свою жизнь, что не будет страдать, как я, но единственное, чем я могла ее поддержать, было мое присутствие в доме Люсиль, когда Манон у нее жила. Мы гуляли, обедали, ужинали, а я только и мечтала – любым способом вырваться из маминого кошмара.

В ту пору Люсиль встретила Эдгара, художника-акварелиста, который, несмотря на поговорку, пропил свой талант. Эдгар стал любовником Люсиль, вместе они выпили столько пива, что Люсиль раздулась, как воздушный шар, и улетела от нас еще дальше.

Я проснулась посреди ночи, села на кровати, осмотрелась в темноте, вспоминая сон: мне снилось видео, которое Габриель снял еще до того, как мы поселились в его доме. Мне снилось лето, солнце, каникулы, какие-то ходы и выходы, перипетии, интриги. На этом видео я кричала – пронзительным невыносимым голосом, и еще – там что-то крутилось вокруг писательства, безумия. А может, я все придумала? Я хотела посмотреть видео, чтобы прочистить сознание. В гостиной среди бардака я где-то припрятала копию фильма на DVD. Однако я решила, что в три часа ночи вскакивать и смотреть не стану, подожду утра. Всю ночь я промаялась, проворочалась в ожидании завтра.

Утром я отыскала DVD.