Читаем Отравленные слова полностью

Посещение сеньоры Молины утвердило его в мысли, что он состарился. Проработав почти сорок пять лет, он устал и готов уступить свой пост молодому парню, преисполненному энтузиазма, не формалисту. Лосано улыбается и смотрит на часы. Да уж, совсем не формалисту. Его все нет, а они ведь договаривались на двенадцать. Небось полночи отмечал с друзьями свое назначение. Наверняка выпил немало, а потом занимался любовью со своей девушкой, молоденькой блондинкой. Интересно, она красит волосы? Непонятно: фотографии обманчивы, и потом, Суреда показывал их ему в жуткой спешке. Она преподает математику в старших классах, с гордостью сказал он. Они не женаты, но уже два года живут вместе, купили тридцатипятиметровую квартирку в Равале[5]. Лосано представляет, как они на кухне варят макароны, прижавшись друг к другу, – потому что в такой тесноте не разойтись. Они наверняка очень влюблены, хотят рука об руку шагать в будущее, которое то и дело открывает перед ними разные двери… Полны энтузиазма.

Кажется, и сам он только что был таким же пареньком. Рвался раскрыть все дела, ни перед чем не останавливался. Его история так похожа на тысячи других. Полицейский из Касереса, приехал в Барселону в конце семидесятых без гроша в кармане. Он даже не знал, что в Каталонии[6] говорят по-каталански. Вообще ничего не знал, да в этом и не было необходимости: он был уверен, что всему научится. Так и вышло. Он впахивал изо всех сил, женился на каталонке из Сабаделя, которая работала на почте, а на Рождество готовила эскуделью[7]. Он не хотел всю жизнь довольствоваться крошечным жалованьем рядового агента, поэтому занимался по ночам, добился повышения, попал в Моссос д’Эскуадра[8], а там дослужился до сержанта и субинспектора. Ему ничего в жизни не доставалось даром, с гордостью говорит он сам себе. Дети его стали настоящими каталонцами. У младшей своя парикмахерская в Оспиталете, и она уже сделала его дедом. Старший закончил юридический и вместе с друзьями открыл адвокатскую контору в районе Лес-Кортс. У Лосано над столом висят фотографии семьи, он гордится ими. У него особенная слабость к старшему, к Сантьяго, потому что тот окончил университет и мог бы сойти за паренька из Энсанче. За такого, как Молина.

Открывается дверь, и входит Суреда в темной футболке, джинсах и модных кроссовках. А еще на нем солнечные очки. Может, увидел такие в каком-нибудь детективном сериале и решил, что они придают стиля. А может, просто пытается скрыть следы вчерашней попойки.

– Как дела? – вежливо спрашивает Лосано.

Парень без спешки усаживается и зевает.

– Прошу прощения, – извиняется он, – мало спал, мне нужен кофе.

Сальвадор Лосано доволен собой. Он был прав, паренек глаз не сомкнул. Когда сорок лет строишь гипотезы относительно человеческого поведения, это становится профдеформацией.

Слегка заторможенный Суреда отправляется за кофе для них обоих, а Лосано решает еще разок пробежаться по делу Барбары – самому больному, он его специально оставил напоследок. Иногда в ходе долгих размышлений он представляет себе ее тело на свалке или в глубинах канализации, а то и расчлененным – в нескольких чемоданах, брошенных на пляже.

Лосано смотрит, как паренек понемногу отхлебывает кофе. Обжигает язык, пока что не загрубевший, шумно вздыхает и стискивает зубы, как ребенок. По тому, как Суреда сжимает ручку, Лосано догадывается, что тот мечтает о сигарете, но сдерживается. Вдруг Суреда указывает на папку.

– Барбара Молина! – восклицает он. – А я думал, это дело закрыто.

Сальвадор Лосано отвечает не сразу. Оно не будет закрыто, пока мы его не распутаем. И как же бесит, что мы всё никак не можем его распутать.

– Ты еще поймешь: незакрытое дело – как незатянувшаяся рана, – веско говорит он.

Лосано старается, чтобы каждая его фраза была наполнена мудростью – той, которую не приложишь к делу в папочке, той, которой учишься на улице, в полевых условиях, разговаривая с людьми, выслушивая их страдания, разделяя их боль, принося соболезнования на похоронах.

– Ты наверняка помнишь ее. Пропала девочка, ей было всего пятнадцать.

Суреда кивает.