Читаем Особый контроль полностью

— Не обижайся, Гайт, — снова заговорил шеф. — Я сам не уйду из управления, пока ты не закончишь операцию. Даю тебе честное слово. Мы все будем на посту. Но кроме тебя это сделать некому, ты же знаешь. Его засекли полчаса назад, и патрульные погнали его к Полигону. Действуй, как сочтешь нужным. Если хочешь — надевай мундир и устраивай на него облаву, гони его назад к машине. Пусть убирается восвояси. Полчаса, от силы час — и работа сделана. Но сделать ее необходимо, Гайт.

От силы час! Черта с два — час! А если там вдруг прибыл настоящий, стоящий человек — что, так и заставить его убираться восвояси? Не поговорив, не поняв? От силы час! Если так, то какой вообще смысл во всем, что мы делаем? И достойно ли то, что мы защищаем, такой защиты? Куда гуманнее было бы тогда вооружиться автоматами и расстреливать безо всякого разбирательства всех, кто к нам прибывает. Нет, сегодня мне до дома не добраться, сегодня мне не забыть о своей проклятой работе. Опять придется сидеть в погребке у Клемпа, пить казенное пиво, курить казенные сигары, расплачиваться казенными деньгами, врать и слушать вранье.

Я молча повернулся и вышел.

До чего же мне все это надоело, — думал я, шагая по коридорам управления. Ну разве за этим я прибыл сюда, разве в этом мое жизненное предназначение? И разве затем мы, жертвуя собой, испытывали первые машины времени, чтобы прожженные политиканы взялись решать с их помощью демографические проблемы, направляя отверженных странствовать из мира в мир? Разве об этом мы мечтали, когда один за другим уходили в параллельные миры без надежды на возвращение?

Нет, в конце концов я не выдержу. Я достану из подвала старую машину времени, утащу со склада несколько аккумуляторов и отправлюсь как можно дальше отсюда.

Мне здесь не нравится.

Здание было довольно невзрачное, обшарпанное — ну, прямо какая-то избушка без окон, без дверей. Двери, правда, имелись. Одна дверь с правой стороны и одна с левой. То есть всего две. И к обеим присосались длинные пиявки очередей. Две двери и две очереди. Я заняла сразу в обе, я всегда так делаю. А то бывает — займешь в одну, а там или касса сломается, или кассир на обед уйдет. И все.

В левой очереди впереди меня стояла необщительная девушка в узкой юбке, с темно-рыжими волосами ниже плеч, с надменным непроницаемым лицом, а сзади — заплаканная женщина средних лет с большой клетчатой сумкой. У меня зрительная память очень плохая, поэтому, когда я хочу запомнить человека, то обращаю внимание не столько на лица, сколько на разные выразительные детали — возраст, например, прическу, одежду, пол и прочие особые приметы.

А в правой очереди я придерживалась одного старичка — старичок как старичок, без характерных признаков, то есть — ни очков, ни лысины, ни бороды не имел, но перепутать ни с кем я его все равно не могла, потому что никаких других старичков в пределах видимости очереди не наблюдалось. Хотя на всякий случай я еще двоих задних насчет себя предупредила, женщину в платке и смуглого мужчину. На всякий случай. Но я их не особенно хорошо запомнила. В эту, вторую очередь, я лишь время от времени наведывалась, чтобы напомнить о себе, да со старичком парой слов переброситься — какими-нибудь, например, наблюдениями или соображениями своими с ним поделиться, вроде того, что, дескать, в обеих очередях подобрались люди в основном молодые, более или менее, и что не кажется ли ему это странным? А он в ответ говорил, что нет, не кажется и объяснял почему. Потому-то и потому-то. После чего я вновь возвращалась на свое место в первую очередь.

Хотя там стоять было совсем неинтересно. Толком поговорить даже не с кем.

Высокомерная девушка на мои реплики никак не реагировала, к заплаканной женщине обращаться было вообще неудобно. Правда, за ней стоял один такой интеллигентный на вид мужчина — лет примерно тридцати или, может быть, тридцати двух, но он непрерывно читал. Я только спросила: “Что вы читаете?”, он ответил: “Книгу”, вот и весь разговор.

А я даже почитать ничего не захватила.

Дальше был другой мужчина — несколько раздражительный, похожий на отставного начальника или на вахтера какой-нибудь не особенно значительной, лишенной секретности организации. Такой насупленный мужчина, с непримиримым выражением на лице, с настороженным взглядом, говорящим о тайно уязвленном самолюбии. Впрочем, это к делу не относится. Это я лишь к тому сообщаю, чтобы ясно стало — подобные люди с первого взгляда не располагают ни к общению, ни к задаванию праздных вопросов.

Ну, кто еще? Муж с женой там были… Они тоже сразу в две очереди заняли — он стоял здесь, а она там. Сойдутся на пять минут: “Ну, чего, как ты тут?” — “Да так, ничего. А что?” — “Да нет, ничего. Движется очередь-то?” — “Движется. А у тебя как?” — “Тоже движется. Ну, пошла я, а то потом не пустят”. — “Иди…”

За ними мальчишка стоял, лет четырнадцати. Я сказала ему:

— Зря ты стоишь — дети до шестнадцати лет не допускаются.