От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Видимо, нужно было больше напоминать солдатам о соревновании… — начал было я, но командир полка перебил меня:

— А что бы они вам на это сказали?

Мы оба немного помолчали.

— Думаю, что вы просто недостаточно серьезно отнеслись к организации соревнования. Только Секереш добился хороших результатов по стрельбе, а по другим дисциплинам ваши солдаты провалились.

— Исправим все!.. — торопливо начал я, но командир жестом остановил меня:

— Не спешите, думайте, когда говорите.

— Мы добьемся, чтобы все взводы были передовыми!

— Знаете что… — Командир полка наклонился ко мне. — В феврале вы мне обещали то, о чем сами тогда имели довольно смутное представление. — Заметив мое смущение, он улыбнулся. — Поняли? Вы сказали солдатам, что до конца года нужно завоевать звание «Передовая рота», и они вам ответили: «Хорошо», так как большинство их думали, что они еще успеют до конца года достичь тех показателей, которых от них ждут.

— Чаще нужно было напоминать им о соревновании, — еще раз сказал я.

— Не в напоминаниях дело, — покачал головой командир полка. — Ошибка заключается в другом: вы поставили перед солдатами слишком далекую цель. И разве можно сейчас серьезно обещать, что за несколько оставшихся недель вы сможете наверстать упущенное?

До меня наконец дошло, что полковник был абсолютно прав. Я взял со стола наше ротное обязательство и, сложив лист в несколько раз, сунул его в карман. Я уже знал, что мне нужно делать.

ВСЕГДА ЛИ Я СПРАВЕДЛИВ?

Выполняя свои служебные обязанности, я всегда старался быть справедливым: и при распределении нарядов, и при увольнении солдат, и при рассмотрении рапортов о предоставлении им краткосрочного отпуска.

Я часто задавал себе вопрос: а поступаю ли я так, чтобы все солдаты были довольны моими действиями? Я знал, что достаточно всего несколько раз не продумать как следует своего решения — и солдаты начнут говорить о том, что их ротный — человек несправедливый.

На одном из совещаний с офицерами я, отвечая на вопросы, сказал:

— Я вовсе не против того, чтобы солдаты открыто или даже за моей спиной высказывали обо мне свое мнение, так что прошу не мешать им делать это.

Я всегда требовал, чтобы любой приказ был выполнен. Не знал только одного: смогу ли я всегда и во всем действовать так, чтобы любой мой шаг был одобрен всем личным составом роты? Я понимал, что если я хочу, чтобы солдаты шли за мной в огонь и воду, то мне следует внимательно следить за их настроением, которое, в свою очередь, зависит от моего поведения и моих действий.

— Командир не агитировать должен, а требовать, — возразил мне один из офицеров, когда я говорил о том, что нам, офицерам, следует дорожить своим авторитетом.

Я сказал, что командирское требование должно подкрепляться еще и убеждением, без которого нельзя воодушевить солдат. Далее я привел пример из истории. Вспомнил легендарного генерала Бема, который однажды, когда солдаты, измученные долгими переходами, остановились на привал, обращаясь к ним, сказал: «Я знаю, дети мои, что вы измучены и страдаете от этого, но иначе мы не сможем одержать победы над противником». Услышав эти слова, солдаты вскочили и без всякого приказа построились в походную колонну, так как почувствовали, что Бем с ними и прекрасно понимает их трудности.

Часто я сам объяснял солдатам, почему им нужно идти по колено в грязи, спать зимой на холодном ветру в палатке, переходить вброд через ледяные речки, порой отказываться от увольнения, когда так хочется увидеть любимую девушку.

Однако трудно не столько объяснить это, сколько понять, когда тебе самому это объясняют, особенно в мирных условиях, когда нет войны. Солдату то и дело что-то приказывают, и хотя он старается добросовестно выполнять все приказы, что греха таить, иногда он не может или не хочет понять необходимость этого. Оно и понятно: ребятам всего по двадцать — двадцать два года, а в таком возрасте хочется попеть, потанцевать, прогулять всю ночь напролет с друзьями, а не лежать где-нибудь в лесу в снегу или стоять в карауле в ночной тьме.

В военных условиях необходимость лишений понять гораздо легче. Но мне доверили воспитывать солдат не в военное, а в мирное время.

Осенью, в день демобилизации старослужащих, были организованы торжественные проводы, на которых ко мне подошел один солдат и сказал:

— Товарищ капитан, я никогда не забуду вас, писать часто буду…

Однако до сих пор я от него так ни одного письма и не получил.

— Вот уедут домой «старики» и постепенно забудут обо всем, чему их здесь учили, да и о нас тоже, — заметил лейтенант Вендель. — Пройдет какое-то время, и они будут жить по-старому, как жили до армии. И строчки нам не напишут.

— Да как вы можете говорить так! — набросился я на командира взвода. — Может, письма кое-кто из них и не напишет, так как вообще не любит писать писем, но роту, с которой у них так много связано, они наверняка не забудут.