Сказал ли я все это для собственного успокоения или потому, что действительно верил в людей? Думаю, что по обеим причинам. Да, бывали случаи, когда после одного-двух ЧП у меня портилось настроение, однако в глубине души я был убежден в том, что все наши старания все равно не пропадут даром.

На прошлой неделе личный состав роты принимал участие в показательных занятиях. И под дождем-то мы побывали, и снежком-то нас припорошило. Земля была мерзлая и твердая как камень, а ветер такой, что чуть ли не валил с ног. Однако солдаты все выдержали. Одну ночь на нашем участке провел сам командир полка, а когда он уезжал, то сказал:

— Человек пять наиболее отличившихся солдат представьте к поощрению. Пусть съездят в краткосрочный отпуск.

Я сразу же задумался о том, кого же представить к поощрению. Ефрейтор Герьен действовал настолько хорошо, что командир полка лично упомянул его фамилию в числе лучших. Значит, его в первую очередь. Я задумался. А что же делать с Токоди, Балатони, Ленером, Хетеи, которые действовали нисколько не хуже Герьена, но их просто не видел командир полка? А солдаты? Кого из них выбрать? Например, рядовой Иштван Сабо, несмотря на повреждение руки, не только не ушел со своего места, но даже помогал соседям.

Мне сказали, что Верль дежурил три ночи подряд, зная, что ребята за день так вымотались, что ночью им обязательно нужно отдохнуть.

Юхас до сих пор работает. Он первым вызывается выполнить любое задание, да и лейтенант Секереш напомнил мне о том, что он готовится к свадьбе.

Отлично действовали Шурани, Хайду, Шевелла и другие солдаты.

Как видите, задача отобрать пять лучших была не из легких.

— Отобрать пять человек для поощрения! — приказал я на следующее утро командирам взводов.

— Ни одного не могу выделить, — подошел ко мне в полдень Секереш. — Ребята так действовали, что я наградил бы весь взвод, товарищ капитан.

Вслед за ним явился лейтенант Крижан и высказал свое мнение:

— Уж лучше никого не поощрять. Если кто-то из наших поедет в краткосрочный отпуск, остальные только обидятся, завидовать будут.

Мне пришлось пригласить к себе командиров отделений, чтобы посоветоваться с ними.

— Кто из ваших солдат действовал лучше всех? — спросил я их.

— Юхас, Шевелла, Верль, Задори, Хайду… — начали перечислять они.

Насчитав пятнадцать фамилий, я остановил командиров отделений, сказав:

— Мне нужно три-четыре человека.

— Я лично не могу никого выделить, все действовали хорошо, — заметил Герьен.

По прибытии в казарму я объявил всему личному составу роты благодарность, никого не выделяя персонально. С командиром полка я договорился, что через неделю-другую он разрешит мне отправить в отпуск вдвое больше солдат, чем обычно. Иного выхода, чтобы не обидеть солдат, которые действовали одинаково хорошо, у меня не было.

ОБОРОТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ

Однажды я заметил, что солдаты, подходя к КПП, всегда пели одно и то же. Песен они знали очень много, но у КПП всегда запевали одну:

Пройдя мимо меня, солдаты оглядывались, улыбались, словно хотели сказать: «Да, товарищ капитан, солдатская жизнь не сахар!»

Я с улыбкой погрозил солдатам пальцем, а сам подумал о том, что, как ни суди, все же эти молодые парни, отдавая два-три года своей жизни армии, по-своему приносят посильную жертву родине. Стоит мне об этом подумать, как на душе у меня становится тепло и приятно.

Однажды вечером произошел странный случай. Рота ушла в кино, а я, обойдя казарму, зашел в канцелярию, просмотрел ведомости с отметками и уже намеревался преподнести домашним сюрприз: прийти домой раньше обычного.

Я вышел в коридор. Дневальный сидел у своего стола, на который падал свет от единственной горящей лампочки, и читал газету. Из казармы доносились звуки скрипки. Я прислушался к мелодии, которая казалась мне знакомой.

— Это Юхас пиликает… — заметил дневальный. — Пилит одно и то же по пятьдесят раз… И как только ему не надоест!

Я тихо вошел в казарму. Юхас стоял возле своей койки и играл на скрипке. Он так увлекся, что не заметил меня, хотя я подошел к нему совсем близко. Закончив одну вещицу, он решил, видимо, немного передохнуть: положив смычок, он растер пальцы. Затем снова начал играть, но через минуту со злостью бросил скрипку на кровать.

Только тут он заметил меня и, пробормотав нечто неразборчивое, замолчал.

— Почему вы перестали играть? — спросил я солдата. — Вы очень хорошо играете.

— Ничего у меня не получается, товарищ капитан. Два дня мы копали землю, а теперь вот пальцы не слушаются.

Юхас бросил на меня печальный взгляд и показал руки, на которых виднелось несколько мозолей.

— Ничего, до свадьбы заживет, — пошутил я.

— А что я могу сыграть такими руками, такими пальцами? — серьезно спросил Юхас. — Для меня скрипка — самое важное в жизни. — В голосе юноши звучала печаль. — Если я испорчу руки, что со мной будет?