Читаем Осада Ленинграда полностью

Улицы запрудили санки с покойниками. Наряду с обычно маленькими встречались сани и больших размеров, какие были у домовых управлений или магазинов. На них лежали по 3–4 человека прямо в верхней одежде. Трупы бородатых мужчин, наваленные в полушубках один на другого, оставляли впечатление вымирания самой что ни на есть «избяной кондовой Руси». Везли их порой с какой-то отчаянной быстротой и решимостью все те же женщины, быть может, привлеченные в общественном порядке, или просто добровольные соседки. На кладбищах и вокруг кладбищ возникли горы покойников, которых не было сил зарывать в землю. Могильщики, соблазненные хлебом и начинавшие рыть могилу, не раз умирали во время работы, плохо рассчитав свои силы. Земля, необычайно промерзшая в ту суровую зиму, была неприступной. На улице можно было нередко видеть ослабевших людей, которые, присев, начинали умирать. Некоторым удавалось оказывать помощь, многие умирали. Под воротами нашего дома умер какой-то неизвестный человек, проходивший поздно вечером. Его труп оставался неубранным в течение 10 и даже больше дней. Кто-то снял с него шапку, кто-то стащил валенки. Зимнее хорошее пальто не тронули. Большое количество людей в те дни, начиная с одного из секретарей моего института, просто пропало, не придя один день на службу. Многие умирали на самой службе.

Основная масса людей умирала все-таки у себя в постели. Утром в ленинградских домах за стенками, прилегавшими к лестницам, все чаще слышался характерный стук нагруженных санок о каменные ступеньки. Чувствовалось, что кто-то с большим надрывом их тащит. Это были трупы мертвых, спускаемые с 6, 5-го и других этажей еще оставшимися в живых, но порой обессилившими родственниками или соседями. На улицах начали встречаться женщины, везущие покойников и двигающиеся сами с трудом. Некоторые из них не доходили до кладбищ, погибая по дороге. Бессилие людей привело к тому, что трупы умерших завозили в скверы, к решеткам набережных каналов и рек, а также в другие места, где жители города перестали ходить, где все было занесено снегом. Делали это украдкой, в вечерние часы. В отдельных местах начали появляться свалки трупов под снежным покровом. Административные власти, буквально затопленные происходящим бедствием, отдали тогда распоряжение об открытии моргов. Моргами явились дворы ленинградских домов. На 7–10 домов в зависимости от числа их жителей выбирался один какой-нибудь двор больших размеров. На воротах последнего вешалось объявление – «Морг». Через управдомов делалось соответствующее оповещение. В морг все могли свозить своих умерших. Туда же отправляли всех умерших на улице.

Для вывозки трупов были выделены грузовики, но в недостаточном количестве. Плохо было и с грузчиками. Во время самой работы происходили такие же случаи, как на кладбище, – грузчики умирали. Приходилось искать людей. На работу по разгрузке моргов бросили даже университетскую бригаду ПВХО, которой по специальности делать было нечего. В ее составе были весьма квалифицированные академические работники. Один из них в настоящее время руководит университетской кафедрой в Канаде. Тогда же он получал лишнюю порцию хлеба и 100 грамм водки, если справлялся с установленной дневной нормой – погружал 150 трупов. По улице города начали носиться грузовые машины, в них навалом лежали груды умерших людей. По нашей улице проезжало в среднем за день 10–12 таких автомобилей. На магистральных улицах их число было много больше. Количество саней с покойниками уменьшилось, но не исчезло. Некоторая часть людей предпочитала все же, напрягая последние силы, везти своих родственников на кладбище, хоть перспектив на «похороны» там не было. Постоянные нарушения с транспортом сделали то, что в некоторых моргах большое число трупов находилось не только во дворе, но и перед самим домом на улице. Проходя каждый день мимо одного из таких моргов, я обратил внимание, что часть трупов лежала прямо на земле, другая же часть всегда оставалась на привезенных санках.

Сани в те ленинградские дни представляли очень большую ценность. Тем не менее у измученных людей, потерявших, казалось бы, человеческий облик, не хватало духу переложить близкого им человека на землю. Они жертвовали санями, которые могли им понадобиться уже сегодня, чтобы привезти добытое топливо, а завтра – чтобы отвезти другого умершего человека. Сани могли быть украдены через 20 минут после их ухода. И все-таки – нет. Пускай кто-нибудь другой, но не они. Сани стали синонимом гроба, в котором прощаются с ушедшим из жизни. Преступить этот закон оказалось не под силу многим ленинградцам даже в те страшные дни.