Читаем Осада Ленинграда полностью

Общей чертой людей, несмотря на жестокое страдание, оставалась изумительная выдержка. Были, конечно, исключения. Дворник нашего дома, принятый на работу перед самой войной, малосимпатичный, грубый человек, потерял свои продовольственные карточки. Жалкий и совсем потерявшийся, он ходил по двору, плакал как ребенок и, останавливаясь перед работавшими там, говорил: «Вот были бы карточки, я мог бы себе кашки сварить, а теперь ничего не сваришь». Сознание этого человека, видимо, все-таки нарушилось. И при наличии карточек «кашки» варить было уже не из чего. Но просить вообще – в те дни никто особенно не просил. Чаще приходилось слышать об известных «агрессивных действиях». С одной знакомой древней одинокой старухой, дочь которой находилась в концентрационном лагере, чуть не случилось такое несчастье. В середине декабря она вышла на улицу, держа на ремне свою любимую собаку. Последняя жила у нее только что не с дореволюционных времен. Неожиданно на старуху бросилось сразу несколько человек. Одни хотели схватить собаку, другие пытались вырвать из рук ремень. Все кричали наперебой: «Это моя собака». Здесь же подоспели другие прохожие, заступившиеся и прогнавшие нападавших. Старуха вернулась благополучно с собакой домой, а еще через 3–4 недели съела ее сама. По темным лестницам ранним утром советовали ходить осторожно. Были случаи, когда, предполагая, что человек идет за хлебом, ударяли по голове, чтобы оглушить и отнять карточки. Особенно осторожным нужно было быть на тех же темных лестницах, получив хлеб. Последний вообще следовало носить завернутым и спрятанным. В темноте его могли выхватить даже у булочной. В очередях, иногда в помещении самого магазина, отдельные мальчишки позволяли себе такое «преступление». Они стерегли удобный момент и впивались зубами в кусок хлеба, находящийся в руках кого-либо, пытаясь хоть сколько-нибудь откусить. Одна из сцен, какую мне пришлось наблюдать самому, была ужасна. Хозяйка хлеба, в который мальчишка вцепился зубами, схватила с такой же поспешностью его за горло и не дала проглотить. Разрыдавшись здесь, она говорила, что у нее такой же мальчик дома, который встать уже не может, но воровать не ходил. Все это были все-таки отдельные эксцессы, давшие, конечно, какой-то процент повышения «преступлений». Переходя на язык уголовного права, можно говорить даже о новых видах преступлений. Одним из них явилось скрывание умерших. Цели данного скрывания были двух родов: 1) христианские; 2) житейские. Что касается первых, то люди не представляли себе возможным бросить близкое им лицо, не предав его земле. За рытье могилы кладбищенские могильщики брали от одного кило хлеба. Удерживая покойника и скрывая факт его смерти, люди истинно героически в течение 7–8 дней копили по его карточке хлеб, чтобы оплатить рытье могилы. Что касается житейских целей, то здесь имело место собственное пользование хлебом и другими карточками умершего. Сохранение иссохшего трупа в сильно промерзших помещениях в те дни было делом нетрудным. Я знал одну служащую, которой удалось скрывать почти целый месяц свою умершую тетку. Позже она жалела, что не сделала этого с матерью, скончавшейся за 2–3 дня до тетки. Еще позже, когда она сама умерла, какая-то соседка сумела дней 5 скрывать и ее. Другим способом скрывания умершего явился увоз его из дома в поздние вечерние или, наоборот, ранние утренние часы, чтобы никто не видел. В таких случаях не везли даже в местный морг, а просто подкидывали где-нибудь подальше от дома. Скрытие умерших было возможно в наиболее уединенных квартирах. Власти про это знали, почему и проводили постоянные регистрации и перерегистрации продовольственных карточек. Были случаи, что выданные карточки просто объявлялись недействительными, заменяясь другими. Практически больше 12–14 дней пользоваться карточками умершего лица было трудно. Кроме того, на это шел все-таки ограниченный процент населения. Одним из явлений того времени был въезд в вымершую квартиру или комнату. Одновременно происходило завладение вещами, какие оставались. Это являлось, конечно, правонарушением и в условиях того времени. Еще больше это был психоз. Люди сторожили вымирающие жилища, комнату или целую квартиру. Когда наступал момент, въезжали в нее. При переезде тратили неизбежно много сил, начиная с перевозки и переноски своих вещей. Последнее помогало умирать. За ними следили другие и также переезжали, чтобы умирать. В конце февраля мне были известны несколько комнат и одна квартира, через которую успели пройти по две-три небольшие семьи. Их конечным путешествием явился местный уличный морг.