Читаем Осада Ленинграда полностью

Собственные продовольственные запасы населения, которые сыграли большую роль в предыдущие месяцы, иссякли полностью к середине, самое большее к концу ноября. В ноябре съели в городе кошек. Когда я стоял в очереди за продовольственными карточками на декабрь, мне пришлось невольно слушать разговоры студентов. Они находили, что мясо кошки очень приятно – напоминает кролика. Одно неприятно – убивать кошку. Она отчаянно защищается. Если делать это не продумав, то можно быть сильно исцарапанным. Больше таких разговоров я не слыхал – не было кошек, которых можно и нужно убивать. В декабре съели крыс, мышей и уличных птиц. Одной пожилой умирающей женщине племянница-девочка принесла и подарила даже полкрысы, которую сумела поймать. Все они, впрочем, пожилая женщина и племянница со своими родителями, вскоре умерли. В это же время начали есть собак. Но их было также немного. Люди искали всякие порошки, начиная от горчицы, чтобы приготовить что-то съедобное, хватались за клей и варили белые ремни. Произошли отравления, кончившиеся в ряде случаев смертью. Подобные «ресурсы» – крысы и порошки горчицы – сыграть какой-либо роли уже совсем не могли. Основным источником жизни явились собственные мускулы. Доктора рекомендовали в частной беседе меньше ходить и разумнее расходовать этот источник, так как он почти не получает возмещения.

В особые условия продовольственного снабжения были поставлены работники НКВД, военный штабной персонал, руководящий партийный состав, наиболее крупные ответственные работники. Эти голода, разумеется, не знали.

Некоторые привилегии имели рядовые члены партии. Однако дальше лишних тарелок супа без карточек и одной-двух дополнительных карточек их привилегии, надо думать, в законном порядке не пошли. В лучших условиях оказались те, кто имел какое-либо касательство к продовольствию – к столовой учреждения, института и т. п. Эти, конечно, не голодали. Но здесь уже выступили другие начала, законом не предусмотренные.

В несколько лучшие условия было поставлено питание очень немногих и очень нужных лиц из состава инженерно-технического персонала. Они должны были жить в казенных учреждениях, где питались в специальных столовых и кое-что получали на руки. Однако когда один такой инженер взял к себе мать, чтобы делиться с ней пищей, то получил от начальства выговор. Улучшенное питание должно было гарантировать максимально его работоспособность. Мать же должна была вернуться назад, чтобы разделить общую участь населения. Это она и сделала – недели две еще поголодала, а потом умерла.

В конце ноября – начале декабря прекратились налеты немецкой авиации. Это, казалось бы, способствовало выполнению совета врачей относительно экономного расходования физических сил. Население могло спать ночью спокойно, не надо было бежать в бомбоубежище или тушить пожары. Оно начало делать это даже раньше, еще во время налетов… Лично я, исключая часы дежурств, оставался в постели уже с первых чисел ноября, не ходил даже в свое «осколкоубежище». Единственно, был готов в 3–4 минуты одеться в случае, если будет зажжен дом и надо бежать его тушить. Радио, чтобы знать о происходящих налетах, оставлял на всю ночь включенным. Основанием явилось соображение: больше шансов на то, что, поднимаясь ночью, замучаешь себя и скорее погибнешь, чем на то, что в дом попадет бомба. Убедил в этом даже жену, которая очень тяжело реагировала на налеты немецких самолетов и бомбардировку. Однако вместо изматывающих физические силы бомбардировок жизнь принесла нечто новое – более тяжелое. Прежде всего в городе полностью встал трамвай. Если вдоль тротуаров двигались вереницы санок с покойниками, то по тротуарам, а иногда и прямо по улице шло большое количество людей, лишенных всяких средств передвижения. В декабре – январе это придавало городу даже известное оживление и, во всяком случае, повышенный темп жизни. Всюду нужно было идти пешком – на службу, по различным делам, просто к близким людям. Все должны были проделывать колоссальные расстояния и расходовать исключительно много энергии.