Читаем Осада Ленинграда полностью

По приезде мы были отправлены на линию деревень, носящих имена: Манино, Костино, Васино и др., километрах в 7–8 от станции Старый Петергоф. Вопросы нашего питания были разрешены в «организованном порядке». На центральной кухне варили обед. Давали регулярно хлеб, иногда кое-какое дополнительное продовольствие. Все это было в недостаточных количествах; люди чувствовали себя голодными, но какая-то основа все-таки существовала. Жилищем явились брошенные крестьянские дома. Какая-либо «мебель» в них, хотя бы столы и скамейки, отсутствовала. Особенного там ничего не было и раньше. Что же было, растащили красноармейцы, матросы, ополченцы для лучшего устройства дотов и окопов. Спать приходилось прямо на полу, на соломе, которой оказалось много. Совершенно недостаточно было места на полу. Деревенских домов не хватало для помещения большого количества пришедших «трудармейцев». Отсутствовал абсолютно свет, даже коптилки. Привезенное мне вечером как-то письмо из Ленинграда я смог прочесть только утром. Положение усложнялось начавшимися осенними дождями, грязью, необходимостью вечерами сушить как-то и где-то обувь, одежду. В эти дни мне еще раз бросилась в глаза исключительная выносливость, какой обладает русский человек. Помню, как-то после дождливого дня, тяжелой работы все улеглись наконец и успокоились в темноте хибарки. Вдруг раздается опять голос нашего кладовщика: «Сергей Петрович, как вы думаете, снять мне сапоги на ночь или оставить – посушить что ли!» Сергей Петрович, старший научный сотрудник, ничего не отвечал, так как спал уже как убитый. Высокие же сапоги кладовщика остались на его ногах; их надо было действительно посушить. В это же время наша хибарка буквально дрожала от артиллерийской стрельбы из Кронштадта и по Кронштадту. Такую же выносливость можно было видеть у всех окружающих людей, начиная с матросов, все время прибывавших из Кронштадта и занимавших сооружаемые укрепления. Придя раз ранним промозглым утром в поле, к месту работы, я наткнулся на прибывший ночью отряд моряков. Все они прямо в пальто и фуражках спали вповалку под простым навесом на земле, даже без соломы. Были видны офицеры, золотые нашивки которых плохо гармонировали с условиями подобного отдыха. Крепости их сна можно было, однако, позавидовать.

На петергофских работах встретились некоторые лица из состава низшего технического персонала моего института, проделавшие вместе со мной Лужский поход. Около месяца мы не виделись. Они были все время на трудовых работах. Я находился вообще в другом месте. Первое, что бросилось в глаза, – перемена их настроений в вопросе о немцах. Прежнего безоговорочного признания немецкого «государственного разума» уже не было. Пришли настороженность и недоверие. «Что же они там в листовках пишут, – говорил тот же кладовщик, – дамочки, не ройте ваши ямочки, так ведь это глупо, читать смешно; или сын Сталина у них в плену, так какое нам дело до сына Сталина; ты скажи, что у нас будет, чего мы должны ждать». Дня через три после этого разговора он отозвал меня в сторону и показал подобранную только что немецкую листовку. Кажется, она имела заглавие: Россия. Если и не имела подобного заглавия, то была посвящена вся, от начала до конца, этой теме. Авторы листовки пытались сыграть на патриотических чувствах и нелюбви к советскому правительству. О данной листовке со мной позже говорили в Ленинграде и кое на кого она произвела впечатление. Что же касается кладовщика, прежде яростного сторонника немцев, то для него это был только очередной «эпизод» войны, большого значения не имеющий. Возможно, тоже, что она была не так написана, чтобы в чем-то убедить.

Вечером 8 сентября мне пришлось видеть первую большую бомбардировку Ленинграда. Стоял хороший ясный день, начавший склоняться к вечеру. Наша группа заканчивала рытье очередного окопа. Появилось и пролетело одно, второе, третье звено немецких самолетов. Это было обычно. Мы продолжали работать. Через некоторое время колоссальное зарево и облака черного дыма стали подниматься в той стороне, где расположен Ленинград. Все бросились на высокий холм, у подножья которого происходили работы. Мне удалось достигнуть его в числе первых. Оттуда была видна отчетливо панорама города, охваченного большими пожарами. Одновременно его бомбардировали немецкие самолеты, по которым безуспешно стреляли советские зенитки. Кроме трудмобилизованных на холм прибежало человек 80–90 моряков из ближайших дотов, среди них было много офицеров. Вся эта толпа людей наблюдала в полном безмолвии разрушение города, бессильная чем-либо помочь. У многих там были близкие, родные, многим был так дорог сам город… Новые и новые немецкие звенья самолетов продолжали в это же время лететь на Ленинград. Когда стемнело, мы должны были вернуться обратно в деревню и расположиться на ночлег. Спать мало кто мог. В темноте хибарки, лежа на полу, все прислушивались и считали пролетающие новые эскадрильи немецких самолетов, думая, куда они могут идти, думая о Ленинграде.