Читаем Осада Ленинграда полностью

Наконец появился бригадир группы и повел в отведенный для нас дом. Последний представлял небольшую избушку, переделенную на две части: переднюю, где находилась русская печь, и заднюю несколько большую комнату. Дом был уже оставлен своими хозяевами. Внутри не было ни постели, ни стола, ни скамеек. Все растащили. Собственно, это было хорошо. Помещение было явно недостаточно для размещения на ночь нашей группы. Присутствие мебели могло только еще больше ухудшить положение. Понадобилось 15–20 минут неизбежных споров для определения «дислокации постелей». Спать приходилось вповалку. Два или три человека оказались между подошвами своих товарищей, заняв все возможные «проходы и подходы». Бедность Твердяти сказалась даже в таком вопросе, как солома для постилки. Несмотря на исключительную ловкость отдельных членов группы, ее не удалось достать. Все спали прямо на голом полу, положив под голову кое-какие мягкие вещи из рюкзаков.

Все в жизни, говорят, относительно. Так было и тут. Придя в дом, сложив на полу вдоль карнизов свои рюкзаки, все мы почувствовали себя «устроенными», а так как работы в этот день не было, то и отдыхающими. Было даже приятно после леса оказаться среди жилых строений, да еще в такой живописно расположенной деревне, как Твердять. Общими усилиями мы даже разрешили в этот день и продовольственный вопрос. У меня была большая банка мясных консервов, путешествовавшая со мной год назад как «аварийный» запас в Сибири. У двух-трех лиц нашлись хлеб и сухари. Где-то достали немного картошки. Это дало возможность сварить суп, несколько поддержавший всех нас. Пока готовился импровизированный обед, я спустился вниз к Луге и выкупался, что создало окончательно хорошее настроение.

Первый вечер в Твердяти был полон невольных наблюдений. Недалеко от нас занимала дом довольно большая группа какого-то инженерно-конструкторского бюро. В ее составе преобладала интеллигентская молодежь. Было много красивых дам и барышень. И мужчины, и женщины дружно переносили невзгоды похода. Отдельные лица не были лишены юмора. С их стороны раздавалось много смеха и остроумных замечаний, способных делать жизнь интересной даже в тяжелых условиях. Совсем иную картину давали наши соседи справа. Здесь поместилась группа работниц какой-то промкооперативной артели. Она состояла из 35–40 женщин и одного молодого мужчины, бывшего бригадиром. С первых же минут их прихода оттуда начала доноситься дикая, скучно-противная ругань. Их бригадир вскоре появился у нас. С той же бессмысленной руганью он говорил о тяжести похода, ругая также членов своей группы.

Часов в 6 вечера, когда жара спала, ко мне подошел Ваня Родионов. Наша дружба, завязавшаяся в полку народного ополчения, все больше крепла. Несколько раз в походе мы с ним говорили очень откровенно по душам. На этот раз он позвал меня посмотреть рощу-лесок, расположенную сзади Твердяти. Когда мы вошли в нее, артиллерийская стрельба, слышанная и раньше, стала еще более отчетливой и непрерывной. Стреляли с нашей стороны. Оба мы некоторое время молчали, прислушиваясь к тому, как энергично советская артиллерия стремится сокрушить осажденного противника. «Скажи, Ваня, – нарушил я молчание, невольно поддавшись моменту и собственным мыслям, – вот ты отказался добровольно вступить в ополчение. А может быть, надо было вступить, нужно же защищаться от немцев». Прежде чем сказать что-либо, он посмотрел на меня, потом подумал немного и, не торопясь, спокойно ответил: «Нет. Мы имели хозяйство в деревне. Работали с утра до ночи. Все поставки, как надо, в срок выполняли, налоги платили. А что получилось? Дядю раскулачили, все поотобрали, разорили. Меня оставили в деревне, но хозяйствовать-то как полагается все равно не дали. В город пришлось уйти… Так вот, выходит, и не надо мне вступать в ополчение». Последнее было сказано с таким убеждением, что я невольно замолчал и больше к этому вопросу не возвращался.

Начинало смеркаться, когда мы возвращались домой. В деревне было тихо. Только у одного из домов, стоящего слева, несколько в стороне от главной улицы, происходило большое оживление. Подойдя ближе, я увидел людей в городской и полугородской одежде, вооруженных револьверами, гранатами, частично винтовками. Они входили и выходили из дома, что-то переносили, о чем-то спорили, очень крепко ругались. Можно было видеть, что большинство из них крестьяне, быть может, сельские коммунисты. Здесь же невдалеке стояли нагруженные телеги и подседланные лошади. Кто-то тащил пулемет. Несмотря на внешнюю бестолковщину и суматоху, являлось очевидным, что происходит очень определенная деятельность… Зрелище, надо сказать, было достойным эпохи крестьянских восстаний против советского правительства. Трудно было только решить, к какой стороне следует его отнести: к самим ли повстанцам, или к собранным для отпора им, как это делали в ряде мест, волостным коммунистическим ячейкам.