Читаем Осада Ленинграда полностью

Будучи свободен, я остался сидеть на бревне невдалеке от этого дома. Вскоре стало совсем темно. К дому продолжали подъезжать группы новых людей, все с теми же револьверами и гранатами. Через некоторое время ко мне подошел молодой человек, несший наружную охрану дома. На нем был весьма приличный костюм (по советским условиям), в руках он держал новую винтовку. Мое присутствие его не удивило. Было известно, что в деревне размещены приехавшие на работы ленинградцы. Узнав же, что я работаю в высшем учебном заведении, он очень тепло со мной разговорился. Молодой человек окончил последний класс местной средней школы, после которой намеревался уехать в Ленинград, продолжать свое образование в вузе. Война разрушила все планы. Как комсомолец он был взят в народное ополчение на вторую или третью неделю после начала войны. Я невольно спросил, указав глазами на винтовку, умеет ли он владеть ею. Молодой комсомолец грустно покачал головой: «Сказали, чтобы был отряд народного ополчения и все… а там владеют или не владеют винтовкой… никто об этом не думал». Настроение моего собеседника было вообще очень тяжелым – полное разочарование в богах, каким поклонялись. Оснований для этого было много: не только формирование и отправка на фронт отрядов ополчения из необученных мальчиков, но и стремительное отступление Красной армии, противно правительственным обещаниям, нежелание крестьян уходить от немцев и поведение самих немцев… О последнем ему рассказывали товарищи-комсомольцы, бежавшие из Осьмина, после того как туда вступили немцы. Вместо ожидаемых зверств и истязаний населения немецкие офицеры раздавали подарки (пакетики с гостинцами) крестьянским детям, чуть ли не лобызались с отдельными пожилыми крестьянами и обещали всем лучшую свободную и богатую жизнь. Прощаясь, молодой человек рассказал, что в доме, у которого мы сидели, находятся бежавшие из Осьмина партийный комитет с исполкомом. Сейчас же сюда подтягивается большой партизанский отряд, который будет несколько реорганизован и отправлен в тыл немцам. Сообщение о поведении немцев в занятых деревнях очень заинтересовало меня. За время войны это были первые сведения, полученные из «первоисточника». В ближайшие же дни я постарался узнать все возможное о взаимоотношениях «осьминских дивизий», как называли их в нашей колонне, с осьминским населением. Несколько крестьян Твердяти и других деревень, через которые нам пришлось позже проходить, подтвердили сведения комсомольца. Одна же пожилая крестьянка, бывшая у больной дочери в Осьмине и пробравшаяся оттуда после занятия его немцами, воспроизвела мне весьма красочную картину первой встречи представителей немецкого командования с населением села[23]. Часа через два после вступления немецких отрядов, по ее словам, крестьянам было предложено собраться на сход в один из центральных пунктов Осьмина. Там к ним вышла группа немецких офицеров, больше все пожилые. Один из них сказал речь на русском языке. Говорил не то чтобы отлично, но понять можно было. Содержание речи было таково: «Теперь вы с нами и все будет хорошо. А там (движение рукой на восток) руссы. Это очень плохие люди. Забудьте о них. У вас ничего нет с ними общего». В заключение собрания действительно имела место раздача для детей заранее приготовленных пакетиков с леденцами и печеньем. Вдохнула ли моя собеседница отравляющий воздух «несоветского» мира, рассчитывала ли на свой преклонный возраст или мое такое счастье не внушать опасения людям, а может быть, все вместе взятое, но были-таки мне показаны «вещественные доказательства» – обертки от конфет и печенья, доставшихся ее внуку в Осьмине. Конечно, было интересно, – «несоветское» все-таки.

Мое внимание привлекла, разумеется, речь офицера. Наряду с осторожностью армейского руководства частей, попавших в окружение, здесь уже были видны «когти» немецких нацистов, или, как их чаще называли, фашистов. Крестьянское население Ленинградской области, относимой, видимо, к Ингерманландии, пытались противопоставить «руссам» – москалям. Когда я в ближайший вечер рассказал об этом нескольким коллегам, с которыми был более близок, то все задумались и были явно расстроены. Выяснилось новое положение. Советская пропаганда, которой никто не хотел верить, подтверждалась. Сделать какие-либо общие выводы было, конечно, невозможно, но отдельные факты являлись уже симптоматичными. Очевидным было и то, что немецкий офицер, выступивший перед русскими с уверением, что они нерусские, а «русские» – это очень плохие люди, мог быть прежде всего смешон.

II