Читаем Осада Ленинграда полностью

Сами работы остались у меня в памяти. В нашей группе благодаря большому отсеву больны было уже только 14 человек: я и два старших научных сотрудника, 2 канцеляристки, 7 студенток, истопник (Ваня Родионов) и кладовщик института. Студентки и научные сотрудники числились формально в отпуске, остальные были оторваны от своих прямых обязанностей. При рытье рвов происходили частые неполадки. Младший лейтенант подойдет, скажет: «Так рыть»; старший лейтенант заглянет, спешит заметить: «Нет, не так, а так». Представитель гражданской части, техник по образованию, даст еще какое-нибудь другое указание. Каждое утро в группе происходили невольные споры на тему «Как делать?». К счастью, с нами были два человека, хорошо разбиравшиеся в таких вещах. Во-первых, Ваня Родионов, и, во-вторых, один старший научный сотрудник. Они и направляли работу, хотя это было нелегко. Бригадир группы, один из старших научных сотрудников, назначенный директором института, а также обе канцеляристки были крайне строптивыми людьми и с большим самолюбием, хоть в деле ничего не понимали. На бригадира между тем равнялись невольно студентки. Ваня Родионов приходил порой в отчаяние, заявляя: «Это, товарищи, у нас артель “напрасный труд” получается». Однако все-таки рыли. Но как рыли? Ваня Родионов и старший научный сотрудник, способный к таким делам, – хорошо; кладовщик больше с лопатой стоял; студентки все как назло слабенькие попались; канцеляристки были как канцеляристки; я и другой старший научный сотрудник тоже не очень преуспевали. Бывало, посмотрит Ваня Родионов на кого-нибудь из работающих, посмотрит, крякнет, пойдет к лесу, где сваленные лопаты лежат. Принесет оттуда какую-нибудь, даст: «Эта лучше, острая… За такую лопату в Ленинграде мне “маленькую” поставить придется». К концу дня, иногда раньше, получался все же противотанковый ров заданных размеров. Даже Ваня доволен. Обойдет весь участок, лопатой любовно пригладит. «Начальству, – скажет, – надо с лакировочкой сдать». Но тут же прибавит: «Оно, конечно говоря, если как следует, работы тут всего мне одному, да и то не на полный день». Сравнения – вещь опасная, но в те дни мне невольно думалось: не похоже ли немного это строительство на строительство всей страны. И потому, как энергично были приведены в действие все возможные силы, и потому, как нелепо они зачастую использовались.

Дней через пять окапывание осьминских дивизий заканчивалось. Противно опасениям военного руководства немецкие пикеты не появлялись, и ружейных обстрелов не было. Кроме большого числа змей, кишевших в данном районе, никто не встречался. У людей появились надежды на благополучное возвращение домой. Но тут распространились слухи: произошел новый прорыв немцев и мы будем переброшены километров за 20–25 на рытье не то таких же рвов, не то окопов. В это же время нарушилось продовольственное снабжение: кроме хлеба ничего не давали. Тем не менее на следующий день по окончании работ в Твердяти, рано утром, наша колонна, сопровождаемая автоматчиками, двинулась снова в поход. У части людей вернулось прежнее, не особенно скрываемое раздражение: почему задерживают сверх всяких сроков, почему не дают питания? После 8–10 километров марша последовал долгий привал в какой-то маленькой деревушке. На голодный желудок были рады и этому. Часа через два бригадиров групп вызвали к военному руководству. Вернулись они с явно расстроенным видом, сообщив: «Все мобилизованы, домой никто отпущен не будет». На восклицания: «Как мобилизованы?» – отвечали: «До победного конца». Такая же точно сцена, оказалось, разыгралась у военного руководства. Отпуская бригадиров, там, правда, объяснили, что такое победный конец: «Сейчас мы отступаем, но вскоре произойдет перелом, советские войска пойдут в прибалтийские страны и дальше; потребуются большие сооружения и, следовательно, большое количество «трудармейцев, каковыми становитесь вы до окончания войны». Кто-то из потерявшихся от столь неожиданного сообщения бригадиров все-таки спросил: «Победный конец, конечно, победным концом, но сейчас-то мы оставлены без продовольствия». На это в очень твердой форме было сказано: «Передайте мобилизованным трудармейцам, что военное руководство считает, когда есть хлеб, вопросы питания разрешены». Минут через 20 произошло другое «событие», довольно необычайное в условиях советской жизни. Гражданский начальник работ вызвал к себе также бригадиров. Он их просил прежде всего успокоить людей. Никто не мобилизован. Поработать несколько дней ввиду тяжелого военного положения придется, но потом все вернемся домой в Ленинград. Говорить, что сообщение о мобилизации является «самоуправством» ближайших военных властей, он не стал. Единственно, еще раз просил предупредить ненужное волнение.