Читаем Осада Ленинграда полностью

Перед самым выходом произошел случай какой-то массовой галлюцинации. Как обычно, пролетала группа немецких самолетов. Как обычно, все поспешили рассеяться под деревьями. И совсем необычно, когда самолеты находились в отдалении и можно было выйти на открытое место, все начали кричать: «Сброшены парашютисты… вон, вон они над лесом, за рекой, спускаются». Некоторые женщины были близки к истерике, крича: «Сейчас всех перестреляют». Был момент, грозивший паникой и стихийным бегством. Усилиями руководящего персонала, при помощи более спокойной части присутствующих, этот испуг удалось преодолеть. Я, несмотря на хорошее зрение, вообще ничего не видел. Однако какие-то подозрения относительно парашютистов возникли не только у домохозяек. Военизированная охрана, состоявшая из 10–12 студентов сибирских нацменов, бросились гуськом через поляну в лес, по направлению возможного появления парашютистов. Все шли смело, уверенно и как-то ползком, чему помогал их низкий рост. Во время наблюдения за тем, как они пересекли поле и вошли в лес, можно было почувствовать большой опыт выслеживания дикого зверя. Сразу же двинулась и наша колонна к станции Верест. О воздушном десанте было, видимо, дано знать на ближайший воинский пункт. Минут через 40 после выхода нам встретился быстро бегущий отряд красноармейцев человек в 25, тоже в сторону возможных парашютистов. Это было прекрасное отделение, действительно бойцы. Все рослые, здоровые, крепкие, подтянутые. Пот лился с них в несколько ручьев. Жаркое солнце давало себя знать. Бежавший впереди лейтенант держал в правой руке наготове гранату.

Придя на станцию Верест, все расположились в лесу, послужившем местом ночлега в первую ночь по приезде. Сооруженные тогда шалаши стояли целыми, но право владения было, конечно, нарушено. Кроме того, все теснились ближе к лесной прогалине и самой станции, надеясь на возвращение домой. Прошло три-четыре часа полной неопределенности. Наступил вечер. Знаменитая «шпана», начавшая представлять интересы домохозяек, появилась с буханками хлеба. Хлеб был выдан только им. Руководство работами считало, видимо, что домохозяйки, как не имеющие самостоятельного заработка, хуже могли обеспечить себя продовольствием. А возможно, просто подействовали их беспрестанные жалобы. С прибаутками и всевозможным озорством «шпана» приступила к распределению хлеба, выдавая по полбуханки на человека. Хлеб расхватывался усердно, но крики «домой» не прекращались. Был атакован домохозяйками и проходящий по прогалине тучный мужчина в военной форме, принятый за начальство. В этом, кстати, не ошиблись. Однако чего-либо определенного добиться от него не удалось. Во всю силу своего голоса и совсем некстати выделяя каждое слово, он прокричал: «Да, я военный инженер второго ранга, руковожу такими-то работами». Больше ничего говорить не стал, поторопившись уйти. Подобная саморекомендация в советском стиле мало успокоила домохозяек, продолжавших горестно и возмущенно кричать: «Взяли на пять дней, а собираются держать неизвестно сколько времени, да к тому же без пищи».

Уже темнело, когда стало известно, что домохозяйки остаются здесь ночевать и завтра утром будут отправлены в Ленинград. Все же остальные, в числе около 900 человек, пойдут на работу километров за 26 в прифронтовую полосу. Еще через 10 минут без всякого предупреждения началось движение одной из заводских групп, за которой последовали остальные. Выступление произошло так стремительно быстро, что люди растерялись и перепугались. Все слилось в общем потоке, быстро устремившемся по какой-то вновь настланной дороге в непроглядной болотистой равнине. Этот переход остался у меня в памяти на всю жизнь. Истомленные люди, не имевшие пять суток горячей пищи, быстро и дружно зашагали куда-то в направлении фронта. Всякие разговоры, смех, недовольство смолкли. Все было подчинено только одному – движению вперед. Безмолвствовала природа, безмолвствовали сотни людей, растянувшихся в безостановочном движении километра на полтора. Лица окружавших меня рабочих были сумрачны и серьезны. Лица интеллигентных людей мало чем отличались в тот момент от них. Общим выражением было «нужно идти», несмотря на утомление, на всю тяжесть дороги. Мне невольно пришла в голову мысль: как много можно сделать силами этих людей – дай только им разумное руководство. По дороге раза два или три встретились воинские команды, занятые постройкой и ремонтом дороги. Большинство красноармейцев восторженно, порой бесстыдно – наглыми взглядами провожали молодых девушек и женщин. В одном месте донеслись слова: «Ты что же, повстречал знакомую барышню и даже не поздоровался как следует. Да я бы бросился и расцеловал ее». Это звучало искренне. Почувствовалась большая тоска людей, заброшенных в эту противную болотную глушь и оторванных от той жизни, с которой связано столько интересов.