Читаем Оригинал полностью

При упоминании о прежней жизни Эдны, особенно о жалких человеческих мужчинах, с которыми она делила постель, внутри у деспота заворочалось что-то огромное, злое, лишающее комфорта. Остро захотелось опрокинуть ее на спину, прижать всем своим весом к постели и стребовать имя каждого, а потом отправиться в мир Младших и притащить их сюда, прямо на главную площадь Тахейн Глиффа и, подвесив за ноги, выпотрошить, заставив Эдну слушать, как они будут рыдать и выть. Но, во-первых, Эдне сейчас было и так плохо, добавлять к этому еще хоть каплю боли Грегордиану совершенно не хотелось, во-вторых, он был абсолютно уверен, что эта женщина не оценит по достоинству подобное, а значит, вся демонстрация исключительности собственных на нее прав теряла смысл. Кровь, проливаемая по какой бы то ни было причине, не возбуждала Эдну, совсем нет.

— Был ли среди твоих любовников кто-то, о чьей потере ты сожалеешь? — сделав несколько раздраженных вдохов, спросил деспот.

— Мы же вроде говорим сегодня о тебе! — напомнила Эдна.

— Эдна! — предупреждающе рыкнул деспот, стискивая волосы на ее затылке и вынуждая смотреть в глаза. Богиня, как же ему хотелось наказать ее жестким поцелуем за то, что мысли о ее прошлом колеблют его контроль. А может, вовсе не по этой причине, а потому что это просто дико нравится ему. Но сейчас это будет излишне. Хватит с него и многочасового состояния полуготовности, новая боль от неутоленного взрывного возбуждения совершенно ни к чему.

На секунду Грегордиану показалось, что его ждет очередной приступ неповиновения, но потом Эдна качнула головой, мягко высвобождаясь из его хватки.

— Нет, Грегордиан, не было. А у тебя?

Будет ли умно отвечать на такие вопросы честно, добровольно признаваясь в хоть и давней, но уязвимости?

— Я сожалею лишь о собственной слабости и близорукости, но думаю, что их вполне оправдывает моя тогдашняя молодость и чрезмерная похотливость, свойственная возрасту.

И с каких это пор он вообще ищет чему-то оправдания?

— То есть сейчас ты уже не так похотлив? — тихо засмеялась Эдна, сотрясаясь на его животе.

— Если бы я был таким же ненасытным, как раньше, то не лежал бы сейчас тут с тобой, а вбивал в постель до утра другую, — что его ответ был чрезмерно резким, Грегордиан понял по тому, как сжались челюсти Эдны и затвердело еще секунду назад мягкое, расслабленное тело женщины.

Улыбка, только что ласкавшая его сознание, исчезла, не оставил и тени, а губы стали жесткой, чуть болезненно искривленной линией.

— Ну, это ведь лишь дело времени, причем самого ближайшего, — изображая безразличие, Эдна перевела взгляд с его лица на стену и, глубоко вздохнув, дернула подбородком, будто отмахиваясь от навязчивых мыслей. Зверь заерзал, посылая деспоту волну упрека за сквозившую болезненность этого мимолетного движения и резкую смену настроения. Эдна не отстранилась ни на сантиметр, но вдруг стала ощущаться бесконечно далекой, пребывающей в том пространстве, куда он в принципе смог бы добраться, но не знал, какие законы там царят. Был там чужаком, лишенным всей своей мощи и влияния. Грегордиан отмахнулся от зверя, веля ему знать свое место, но на мгновение испытал острое желание иметь хоть что-то, любое возможное средство, чтобы сгладить или вообще стереть без следа все, что делает его женщину вот такой. Знать, к примеру, слова, способные избавить и его от нежеланной и такой новой тяжести вины за ее боль. Но на самом деле его вины в том, что он рожден тем, кто есть, нет. Так что не смысла ее и испытывать, а значит, искать слова утешения и оправдания. Оправдываться ему не за что, а утешение — что это вообще такое? Все равно как никчемная, якобы лечебная повязка на рану, которая или должна зажить сама собой, или убить того, кому нанесена. В его мире никого не лечат. Зверь вздрогнул и тревожно заметался, когда Грегордиан выбрал столь неуместное сравнение, но деспот его одернул. Второй вариант точно не для Эдны! Он просто не позволит ей умереть, угаснуть, покинуть его. Если она не в состоянии будет сама выздороветь от травмы, наносимой необходимым появлением в его жизни Илвы, то он постарается научить, как с этим жить, отвлечь чем угодно, заставить, наконец. В конце концов, это же не навечно, а все временное можно и перетерпеть. Она научится.

— Так что, услышу я рассказ о первой любви архонта Грегордиана? — горечь никуда не делась из голоса Эдны, хотя она и попыталась изобразить легкомысленный тон.

— Архонта? — усмехнулся деспот. — Нет, тогда никакого архонта Грегордиана не существовало, а был глупый мальчишка, подпавший под чары первой женщины, проявившей благосклонность и одарившей плотской близостью.

И снова он нахмурился, напрягая память. Силясь вспомнить каждую когда-то так пленявшую его черту. Но его разум отвергал давнишний образ, а глаза смотрели и видели лишь лицо Эдны.

— Первой? — удивленно блеснули глаза женщины в темноте. — А как же Фир Болг и все эти гостеприимные кадани?