Читаем Оригинал полностью

Добывать свой статус владетеля Тахейн Глиффа Грегордиану пришлось, сражаясь в поединках со всеми единокровными братьями и еще с несколькими высокородными асраи, прибывшими из столицы, и пожелавшими претендовать на положение архонта Приграничья. Конечно, его отец мог просто передать ему все лишь пожелав, но упрямый дини-ши, перед собственным освобождением захотел получить весьма наглядное подтверждение, что его чистокровный потомок и правда этого достоин. Именно с отнюдь нелегкой руки Гволрхэйма по сей день в Тахейн Глифф иногда являются ищущие власти и славы, а точнее смерти идиоты, мечтающие оспорить положение архонта у Грегордиана.

— Твой отец не простил матери ухода? — тихо спросила Эдна и Грегордиан насмешливо фыркнул на это глупое, чисто человеческое предположение. Что в его рассказе могло привести его женщину к столь нелепому выводу? Но при этом тончайшие, невесть откуда взявшиеся, ручейки сомнения поползли из центра груди к разуму, сливаясь там в одно и обретая неожиданную силу и объем.

Всегда Грегордиану казалось, что его отец устроил те испытания лишь для того, чтобы он, тогда еще слишком юный, никогда не смел забывать кем рожден и каждый такой вызов должен был стать напоминанием об этом. Но сейчас, когда деспот чудным образом позволил себе взглянуть на это глазами Эдны, ему вдруг померещилось, что поступок отца и его всегдашняя подчеркнутая холодность к младшему своему отпрыску, был ничем иным, как местью за что-то. Но ведь чушь полнейшая! Между Гволрхэймом и Мюрхэйн никогда не было никакой романтики, деспот это знал, был просто уверен. Единственной целью их соединения было его рождение. Вот только неожиданно ему припомнилось ворчание не заметившего его брауни, прислужившего одной из капризных отцовских фавориток — асраи о том, как хорошо жилось в Тахейн Глиффе при Мюрхэйн Свободной, когда здесь не было ни единой заносчивой монны. А еще то, что, не смотря на обилие любовниц после ухода матери больше детей у отца не родилось. Но во имя Богини, было это так давно и сам Грегордиан так ненавидел в те времена этих злобных, язвительных стерв, что вполне мог и придумать себе бурчание брауни, а отсутствие еще детей вообще не показатель.

Да уж, это погружение в прошлое в сопровождении Эдны и ее кратких, задумчивых комментариев, то еще оказывается приключение с метаморфозами. Никому он раньше о себе не рассказывал. Да и кто бы осмелился его расспрашивать? И зачем? Все, кто был свидетелем его взросления и так все знали и помалкивали. Остальные довольствовались сплетнями или просто не интересовались. Одно, из всем известных, правил их мира — не важно, как ты достиг чего-бы то ни было, если у тебя хватило на это сил, значит так и должно быть. Но в том-то и главная штука, что Эдна не обременена моралью и восприятием мира Богини. И под ее наполненным собственными печалью и сожалением, но при этом сосредоточенным взглядом, он ощущал себя все более странно. Это пристальное внимание будто магическим образом трансформировало все что он ей рассказывал, меняя и воздействуя и на его собственное восприятие давно минувшего. Там, где он помнил себя несгибаемым, упрямым зверенышем, никому не дававшего спуску, она умудрилась рассмотреть одинокого, лишенного тепла ребенка. Грустным вздохом и кратко оброненным «А у меня никогда не было братьев и сестер. Хотя…и быть-то не могло, теперь выходит» Эдна вдруг резко сдвинула куда-то в сторону его столько лет царившее довольство от того, что он, став владетелем Тахейн Глиффа, выгнал к проклятым созданием всех тех, кто был связан с ним одной кровью, мстя за все обиды детства. И поэтому, когда она задумчиво поглаживая линию его челюсти, спросила был ли он влюблен когда-то, Грегордиан замер и вовсе не от приступа дикой злости, которую извечно и непременно вызывало у него любое упоминание об этом позорном моменте его жизни. Много лет он бесился, когда кто-то или что-то напоминали и просто отказывался перебирать в памяти все подробности своей унизительной слабости. И опять на краткое время сердце загрохотало, вливая в кровь долго сохраняемую ненависть, но потом откуда-то изнутри мягко накатила волна этого нового, исходящего от Эдны обезболивающего умиротворения и оно медленно, но уверенно вернулось к прежнему размеренному ритму.

— Ну, если это можно так назвать, Эдна, — сдержав желание скрыть истинные чувства за презрительной усмешкой, ответил деспот.

— Если я попрошу рассказать, прикажешь мне заткнуться? — тонкие пальцы, посылающие волны уютного удовольствия, замирают на его подбородке.

— Есть такое искушение, женщина, — чуть опустив голову, Грегордиан кратко прихватил зубами один из них, нахально намекая на продолжение. — Не много ли откровений для одного раза?

— Не могу судить, — чуть пожала плечами Эдна и снова вернулась к поглаживанию. — Мне было не с кем и не о чем откровенничать особо в жизни. О самой главной тайне, связанной со мной, я и сама была не в курсе, подруг у меня не было, любовников, которым хотелось бы открыть душу, тоже. Так что тебе решать, много или мало, Грегордиан.