Читаем Опыт полностью

Латинский язык все еще сохранял большое сходство с оскскими диалектами. Он больше склонялся к греческо­му, причем это происходило так быстро, что изменения имели место почти с каждым поколением. Возможно, в истории нет другого примера столь стремительной под­вижности в языке, и нет другого народа, так сильно из­менившего свою кровь. Между языком «Двенадцати таб­личек» и тем, на котором говорил Цицерон, разница была так велика, что знаменитый оратор не смог бы понять его. Я не имею в виду сабинянские песни: здесь различия еще разительнее. После Энния латынь не содержит в себе ничего италийского.

Таким образом, отсутствие истинно национального языка, все большее тяготение к литературе, афинским и александрийским идеям, обилие эллинских школ и ученых, здания, построенные по азиатскому типу, сирийская мебель, глубокое презрение к местным обычаям — вот чем стал город, который начиная с этрусского владычества развивал­ся под сабинянским влиянием, и время семитской демокра­тии было не за горами. Толпы на римских улицах были глу­боко пропитаны этим элементом. Завершалась эпоха свобод­ных институтов и законности. Наступал век переворотов, кровопролитных событий, великой распущенности. Город на­поминал Тир во время его упадка, только в данном случае распад происходил на большей территории: конфликт самых разных рас, которые не могли слиться в одну, но ни одна из которых не могла возобладать над остальными, и единствен­ный выбор заключался между анархией и деспотизмом.

В подобные времена, в эпоху общественных бедствий, ча­сто находится мудрец, который придумывает, как положить им конец. У греков таким был Платон. Он искал лекарство против афинских недугов и божественным языком изложил свои прекрасные мечтания. В других случаях такой мысли­тель по рождению или по воле обстоятельств оказывается во главе общественных дел. Если он искренне скорбит при виде несчастий, чаще всего он не желает своими действия­ми еще больше увеличить их и отступает. Такие люди — это врачи, но не хирурги; они покрывают себя славой, ниче­го полезного не сделав. Но иногда в истории народов, пере­живающих упадок, появляется человек, который глубоко воз­мущен происходящим, который сквозь пелену обманчивого процветания проницательным взором видит пропасть, куда общий упадок увлекает страну, и который, имея возможнос­ти действовать, обладая высоким происхождением и поло­жением, талантом, активным темпераментом, не отступает перед препятствиями. Такой хирург, мясник, если угодно, такой августейший тиран, если это предпочтительно, такой тиран появился в Риме в момент, когда республика, опьянев от преступлений и истощив себя в триумфах, изъеденная язвой всех пороков, быстро скатывалась к пропасти. Я имею в виду Луция Корнелия Суллу.

Это был настоящий римский патриций, поднаторевший в политических добродетелях, лишенный добродетелей личных; он не испытывал страха ни за себя, ни за дру­гих и не проявлял слабости ни к себе, ни к другим. Он ничего не видел перед собой, кроме цели, которую надо достичь, препятствий, которые надо преодолеть, и воли, которую надо реализовать. При этом он не принимал~в расчет, что ему придется разрушать существующий по­рядок вещей или человеческие жизни.

Беспощадность, присущая его расе, еще более усили­лась вследствие того, что его планам противостояла на­родная партия в мрачном лице солдафона Мария.

Сулла не стал копаться в абстрактных теориях, чтобы разработать свою программу. Он просто хотел восстано­вить во всей целостности патрицианскую власть и с ее помощью укрепить республику, установив в ней порядок и дисциплину. Он скоро увидел, что самое трудное — не в том, чтобы нанести поражение бунтовщикам-плебеям, а в том, чтобы найти аристократов, достойных великой цели. Ему бьши нужны Фабии и Горации, но их не бьшо или они не хотели покидать свои роскошные дома; тогда, верный привычке ни перед чем не останавливаться, он решил создать их сам.