Читаем Опыт полностью

Такая неумеренная жажда территориального расшире­ния была бы парадоксальной для греческих городов, по­тому что тем самым наносился бы сильный удар по докт­рине исключительности «родины». Толпы, всегда готовые вручить власть в городе любому встречному, не отлича­ются ревнивым патриотизмом. Историки императорской эпохи, с гордостью описывающие античность и ее нравы, абсолютно правы. Они воспевают римского патриция, но не человека из народа, т. е. плебея, и речь идет о патрици­анском равенстве, согласно которому есть только низшие, но нет господ. Когда они любовно описывают почтенно­го гражданина, который всю свою жизнь отдал служению Родине, который носит на теле шрамы, следы многих битв с врагами римского величия, который жертвовал не толь­ко своей жизнью, но и благополучием своей семьи, а иног­да даже собственной рукой убивал своих детей за непос­лушание суровым законам государства; когда они изоб­ражают такого человека древних времен — одетого в одежду воина-победителя, консула, сборщика налогов, на­следственного сенатора, не гнушающегося приготовить себе ужин, столь полезного для республики, скрупулезно подсчитывающего свои прибыли, презирающего искусст­ва и литературу и тех, кто ими занимается, а также гре­ков, которые от них без ума, мы знаем, что перед нами портрет идеального почтенного гражданина — всегда пат­риция, всегда сабинянина. Напротив, человек из народа — энергичный, хитрый, умный, смелый; чтобы сбросить своих господ, он старается лишить их монополии на закон, исполь­зуя для этого не насилие, а коварство и воровство. Римский плебей — это человек, который больше любит деньги, чем славу, меньше свободу, чем ее возможности 6); это инструмент великих завоеваний и распространения римского закона на чу­жие земли; одним словом, практическая политика будет поз­же пониматься как удовлетворение императорского режима. У историков никогда не было намерений восхвалять плебея, эгоистичного в своей любви к гуманности и посредственно­го в своих стремлениях.

До тех пор, пока италийская, или даже галльская, или греческая кровь служила удовлетворению потребностей плебеев, в большом количестве поступая в Рим и сосед­ние города, республиканская и аристократическая консти­туция не утратила своих главных качеств. Плебей саби-нянского или самнитского происхождения хотел повысить свою значимость без полного устранения патрициата, чьи этнические идеи об относительной ценности семьи и ра­зумные доктрины о системе правления представлялись ему выгодными. Доза эллинской крови еще не успела стать преобладающей в нем.

После окончания пунических войн ситуация изменилась. Прежнее римское мышление начало значительно менять­ся. Вслед за африканскими войнами закончились войны в Азии. Республика завоевала Испанию. Великая Греция и Сицилия вошли в ее состав, и теперь благодаря корыстному плебейскому гостеприимству в город хлынули уже не кельт­ские, а семитские или семитизированные элементы 7). Резко ускорился распад. Близкое знакомство Рима с восточными идеями, увеличивало не только число его составных элемен­тов, но и все брльше затрудняло их полное слияние. От­сюда неотвратимая тенденция к чистой анархии, деспотиз­му, волнениям и, в конечном счете, к варварству; отсюда растущая ненависть к тому, что было стабильного, после­довательного и разумного в прежней системе правления.

По сравнению с Грецией у сабинянского Рима бьша своя отличительная черта, а теперь его характерные идеи и нра­вы постепенно стирались. Рим становился эллинским городом, как когда-то это случилось с Сирией и Египтом, хотя здесь были свои особенности. Прежде он не отличался особым ин­теллектуальным развитием, а теперь, когда его армии хозяй­ничали в провинциях, Рим вспомнил, что этруски представля­ют собой знаменитый народ в Италии, и принялся изучать их язык, копировать их искусства, использовать их ученых и жрецов, даже не подозревая о том, что во многих отношени­ях Этрурия следовала плохо усвоенному примеру Греции, а сами греки уже считали устаревшим то, чем этруски продол­жали восхищаться. Постепенно Рим открыл глаза на реальную ситуацию и пересмотрел свое отношение к порабощен­ным потомкам своих отцов-основателей. Он больше не хотел ничего слышать об их заслугах и стал свысока относиться ко всему, что строили, ваяли, писали и думали в этой части Средиземного моря. Даже во времена Августа в своих отно­шениях с Грецией Рим оставался разбогатевшим провинциа­лом-выскочкой, который хочет прослыть за знатока.

Муммий, победитель коринфян, отправлял в Рим кар­тины и статуи с наказом заменять поврежденные в пути шедевры. Муммий был истинным римлянином, и пред­мет искусства имел для него только продажную сто­имость. Воздадим же должное этому достойному и от­важному выходцу из Амитернума. Он не был дилетан­том, но обладал римскими добродетелями, и в греческих городах тайком смеялись над ним.