Читаем Опасная скорбь полностью

Вновь появившийся лакей повел Монка, но не к черному ходу, чем весьма удивил инспектора, а к парадным дверям, и затем – по ступеням на мостовую Куин-Энн-стрит. Оказавшись на улице, Монк ощутил знакомое смешанное чувство жалости, возбуждения и растущего недоумения. Должно быть, в прежней, забытой жизни ему не однажды приходилось испытывать это чувство. И оно возникало, наверное, сотни раз, когда он начинал распутывать очередное преступление, узнавал все глубже людей, вникал в их жизни, в их трагедии.

Многие ли из них затронули его душу, изменили что-то в нем самом? Кого из них он любил или жалел? Кого ненавидел?

Однако, поскольку Монку оказали высокую честь, проводив через парадный подъезд, он теперь должен был вернуться к дверям черного хода и найти Ивэна, которого послал поговорить со слугами и хотя бы попытаться поискать нож. Если убийца остался в доме, а не скрылся во мраке ночи, то, стало быть, и оружие его никуда не делось. Впрочем, он мог сразу же избавиться от него – просто вытереть и положить на место. На кухне такого большого дома обычно множество ножей – и некоторые используют для разделки мяса. Выходит, даже кровь на рукоятке ничего не докажет.

От невеселых мыслей его отвлек Ивэн, поднимавшийся по ступенькам. Возможно, сержанту сообщили об уходе инспектора, и он тут же направился к парадному подъезду. Монк смотрел, как он, запрокинув голову, легко взбегает на крыльцо.

– Ну что?

– Мы с констеблем Лоули обшарили весь дом, особенно комнаты слуг, но пропавших драгоценностей не нашли. Как, собственно, и следовало ожидать.

Монк кивнул. Версия об ограблении была давно отвергнута. Драгоценности наверняка спустили в канализацию, а серебряная ваза, скорее всего, потерялась задолго до убийства.

– Что насчет ножа?

– На кухне их полно, – сказал Ивэн, спускаясь с крыльца вслед за Монком. – Выглядят довольно зловеще. Кухарка говорит, что все ножи на месте и ничего не пропало. Если воспользовались одним из них, то его тут же вернули на кухню. Вы думаете, что виновен кто-то из слуг? Почему? – Он недоверчиво поморщился. – Ревнивая горничная? Не поделили любвеобильного лакея?

Монк фыркнул.

– Гораздо вероятнее другое. Она что-нибудь узнала.

И он рассказал Ивэну обо всем, что сумел сегодня выяснить.

В Олд-Бейли Монк прибыл в полчетвертого и потратил еще полчаса на то, чтобы с помощью лести и угроз проникнуть в зал, где шел к завершению процесс над Менардом Греем. Рэтбоун как раз произносил заключительную речь, и Уильям был немало удивлен, не услышав риторических украшений, пауз и прочувствованных восклицаний. Адвокат казался ему человеком самовлюбленным, тщеславным, педантичным, а главное – склонным к актерству, и Монк ожидал чего-нибудь подобного. Но Рэтбоун говорил спокойно, поражая меткостью определений и безупречностью логики. Он не делал попыток поразить присяжных или апеллировать к их чувствам. Или он сдался, или осознал наконец, что вынесенный присяжными приговор должен быть еще принят судьей, к которому и следует взывать о сострадании.

Жертвой убийства был джентльмен благородного происхождения, человек из высшего общества. Но то же относилось и к Менарду Грею. Он долго носил на своих плечах груз знания о чудовищных мошенничествах, жертвами которых становились все новые невинные люди, и эта страшная ноша наконец побудила его к действию.

Монк смотрел на лица присяжных и понимал, что они будут просить о снисхождении. Но поможет ли это?

Невольно он поискал глазами Эстер Лэттерли. Она обещала прийти. Монк уже не мог думать о деле Грея, чтобы не вспомнить при этом Эстер. Она просто не могла не появиться здесь сегодня.

Леди Калландра Дэвьет сидела в первом ряду рядом со своей невесткой Фабией Грей, вдовствующей леди Шелбурн. По другую руку от матери сидел Лоуэл Грей, бледный, собранный, не отрывавший взгляда от брата на скамье подсудимых. Трагедия, казалось, лишь прибавила тому достоинства, уверенности в своей правоте, которой так не хватало ему прежде. Всего ярд отделял его от матери, но Монк-то знал, какая пропасть разделяет их на самом деле.