О деятельности репрессивных органов мы прочли достаточно. Бросается в глаза случайность выбора жертв. То есть лица, признанные властью опасными, конечно же, попадали в застенки, равно как и лояльные, но слишком выделяющиеся из общего ряда. Но далеко не только они. Карательные органы лишь тогда физически ограничивают пространство решений, когда благомыслящим гарантируется социальная защищенность, а отклоняющиеся от ортодоксии рискуют свободой и жизнью. (Пространство решений анизотропно.) В рассматриваемом же случае под угрозой, быть может не одинаковой, были все. (Пространство решений изотропно.) Активные противники строя оказывались даже в лучшем положении, они хоть предпринимали какие-то меры предосторожности. Недаром Юзеф Поплавски кричит Петеру: «Передайте генералу, что я ни в чем не виновен!»

Значение лагерей — все в том же управлении информацией. «Системе, чтобы существовать, нужен враг»(1) вовсе не из садистского упоения властью, как ошибочно полагал Оруэлл — слишком романтично для правды: олигархический коллективизм не признает героев, хотя бы и героев злодейства, — нет, в первую очередь для поддерживания в социуме атмосферы массовой истерии и продуцирования бело-черной логики: «без врага не нужна система»(1). Соответственно, функции репрессивных органов важны, но второстепенны, и не зря господин Мархель говорит Айзенкопфу: «Мой талант куда больше того, что нужен контрразведчику. Я бы там заскучал через неделю»(1).

Анализ Лазарчука точен.

Штрафной лагерь появляется на строительстве как часть подсистемы страха(10) («в гордых саперах инженера Юнгмана успели убить гордость и выработать несколько примитивных рефлексов», — замечает Петер). Появляется тогда, когда работы застопорились и возникла реальная угроза срыва сроков. Вторая функция «врага» — на него всегда можно свалить текущие неурядицы: «Это историческое решение Йо… довести до всеобщего сведения как пример беспримерной стойкости в борьбе с объективными…»

2.3. Пространство Империи

«…А какой, оказывается, лакомый пряничек — свобода! Нельзя давать его слишком помногу, потому что у населения начинает кружиться голова и разбегаться глазки, а с закруженной головой они мало ли что могут подумать: может быть, и не должно быть границы у этой самой свободы? А с другой стороны, нельзя ее отнимать совсем, потому что вкус ее должен помнить каждый, и время от времени невредно освежать эту память. И тогда, дав совсем небольшой кусочек свободы в повседневное пользование, как-то: перенеся колючую проволоку к границам и разрешив перемену места работы, а также безлимитное посещение кинотеатров и бань — и угрожая отнятием этого кусочка, понемногу, сами понимаете: за маленькую провинность маленький кусочек, так вот, при умелом регулировании размеров этого кусочка можно заставить население творить абсолютно все»(1), — заключает Петер. Точная, выкристаллизованная мысль, кстати, весьма маловероятная тогда, но все же… положение у Петера было привилегированное: он видит. Он информирован и потому вне системы. Как и Мархель. «Мы с вами по другую сторону камеры». Их суждения принадлежат иному времени иного параллельного мира.

Очень важно вспомнить, что иного. Занявшись сравнительным анализом, мы несколько упустили из виду особенности сложной, существующей в пересекающихся временах реальности Лазарчука.

Местом действия романа является священная страна гипербореев, потомков великих атлантов — Гангуса, Слолиша и Ивурчорра, сыновей Одина. Северогерманские корни этого названия налицо (общность мифологии, география; гипербореи — собирательное имя народов, живущих в нижних течениях Эльбы, Рейна и Одера). Далее, страна сражалась в мировой войне, проиграла ее и была оккупирована — это тоже заставляет вспомнить Германию. Какую Германию?

Социопсихологическое время вычислено: эпоха первой мировой войны. Технологическое время указывает на следующую войну, на нацистскую Германию. Подтверждения: Шанур говорит о форме черепа, как об одном из идеалов режима, сапера отправляют в лагерь, решив, что он не «чистокровный гипербореец».

Но что тогда значит слово «империя»? Третий рейх можно было назвать империей (была же имперская канцелярия), но фюрер не был императором. Он был фюрером.

Это принципиально. Империя представляет собой легитимный государственный механизм. Пусть трон и узурпировал «бывший ефрейтор, затем второразрядный актер», имперская традиция не нарушена, и правитель чувствует себя ею связанным.

Вождь, пришедший к власти революционным путем (концепция национал-социалистической революции не бессмысленна, если, вопреки привычке, не привносить в термин позитивного оттенка), свободен абсолютно. Он может порвать со всякой законностью, кроме революционной, и он сделает это, поскольку революционное пространство решений заведомо анизотропно: развязать темные силы легче, чем обуздать их; вновь создаваемые органы безопасности не могут не быть чрезвычайными, а камень, находящийся на вершине горы, всегда падает вниз, и кровавые чистки — атрибут революций.