Читаем Око тайфуна полностью

Петер не прошел сквозь время чисток. И Летучий Хрен, из независимости не сменивший полковничьи погоны на генеральские, тоже. Они жили в мире, где гордость убивали в застенках ГТП, на войне, в лагерях, но не в обычной жизни. Они не знали «постановлений о журналах» и понятия «враг нации».

Замечательна фигура Летучего Хрена. Я позволю себе вспомнить лермонтовское: «слуга царю, отец солдатам» — без иронии. Он напоминает Константина Симонова на посту руководителя редакции, каким Симонов предстает в своих дневниках, личных и безусловно честных. Однако не только воспоминания, но и дневники изображают жизнь, которую хотел бы прожить автор. Сцены с «гранатой» в биографии Симонова не могло быть. Эпизода с Зощенко не могло быть в жизни полковника Энерфельда. И в этом разница между пространством Империи и пространством Оруэлла, как бы оно ни называлось.

Легитимная Империя — вновь ссылка на первую мировую войну. Только здесь она началась на следующем витке технологической спирали и оказалась гораздо продолжительнее. Поэтому строительство Моста, потребовавшее в нашем мире двух войн и межвоенного двадцатилетия, в реальности Лазарчука оказалось спрессовано в одну войну.

Текст проводит нас почти по всем социальным этажам империи гипербореев, вступающей в смертельную схватку, сражающейся, капитулировавшей. В свое время распространенной похвалой критики была «народность». Так вот, «Опоздавшие к лету» без всякой натяжки можно назвать народным романом. Только Лазарчук отказывается прощать народу, как это принято у нас со времени революционных демократов, и тем более — льстить ему, «считаться с его чувствами». Наверное, потому, что он действительно любит людей, а не свое о них представление.

«— Саперы оказались вовсе не ангелами во плоти? — спросил Петер.

— Саперы купили у охраны девочек из киногруппы…

— Так я и думал, — сказал Петер. — Просто…

— Не просто, — сказал Шанур. — Если бы просто… Они устроили целый обряд. Праздник Гангуса, Слолиша и Ивурчорра»(1).

Саперы — прекрасный срез по эксплуатируемому большинству. Они — солдаты, но служат в привилегированной, элитной части. Ценой тяжелой и опасной работы они избавлены от муштры. Работа требует образования, и среди саперов много мастеровых. Наконец, это «нормальная мужская работа — земля, бревна, камень, железо, бетон», саперы не обязаны убивать.

Не обязаны, но убивают. Ненавидят майора Вельта, но участвуют в его тотализаторе и, похоже, охотно. Боготворят Юнгмана. Боготворят Айзенкопфа, в котором видят «твердую руку». Боготворят по-глупому; ненавидят и убивают тоже по-глупому, потому ненависть их бессильна.

Убийцы хороших людей, они — хорошие люди, лучше, чем большинство из нас, ибо способны еще предпочесть правду. После войны они не станут носить ордена.

Следующий слой — инженеры, руководители стройки. Юнгмана сменяет Ивенс, символ новых времен. «И формула Бернштейна не применяется совсем не по тем причинам, о которых вы думаете. Бернштейн не учитывает продольного сцепления силовых элементов, кроме того он ведь неокантианец, субъективный идеалист, — так что, инженер, не запудривайте разными глупостями мозги себе и другим». Ивенс, естественно, ходил по стройке в сопровождении автоматчиков.

Редакция, возглавляемая Летучим Хреном, символизирует творческую интеллигенцию. Блестящий прием Лазарчука — раздвоение образов Шанура и Арманта — иллюстрирует это. Декабрист Шанур и Армант, «преданный без лести», прожили одинаковую жизнь и ушли из мира в один и тот же день.

Военную верхушку — Айзенкопфа, Вельта и прочих — рассматривать не будем. С ними все ясно. Лазарчук справедливо показывает, что они уже давно ничем не руководят, как и далекий Император, предмет нового религиозного культа. Социальная группа, в условиях тоталитаризации теряющая власть, но сохраняющая привилегии.

И осталось еще крестьянство: исток, корень, основа Империи, как и любого другого общества, самодовлеющий мир, замыкающий в себе социальное пространство.

Я сознательно воздерживался от упоминания рассказа «Колдун», потому что не хотел и не хочу переходить в этой статье к абстракции высокого уровня анализа. Дело в том, что осмысленное толкование рассказа потребует объема, в несколько раз превосходящего текст. Скажу лишь, что эта «экспозиция» — иносказательна вся от начала до конца, она включает в себя, как объемная микрофотография, мир романа, в том числе и следующие, обещанные Лазарчуком части трилогии.

На уровне конкретики для нас представляет интерес мышление Освальда, главной характеристикой которого является зависимость. От привычек, от общественного мнения, от начальства. Пространство решений для него двоично: жить так, как прежде, или вообще не жить. Вне этого нет пространства, нет времени, нет даже смерти, потому отец продолжает посылать письма, хотя Полярная звезда прикреплена к бушприту и затонул американский континент. Свободу Освальда нет нужды ограничивать: маленький кусочек Империи подобен ей во всем, потому и образует ее.