Читаем Огненный поток полностью

Здесь же все обитали в непривычных условиях. Никто из сипаев прежде в казарме не жил и теперь вел себя совершенно иначе. Кесри делил комнату с четырьмя найками и уже через неделю знал о них столько всякого, чего никогда не ведал о своих подчиненных. Родом из разных мест — Авадха, Митхилы, Бходжпури и горных районов, унтер-офицеры были различных каст: брамины, раджпуты, ахиры, курми[50] и прочие. Поначалу кое-кто возроптал, не желая сидеть за одним столом с представителем низкой касты, но Кесри моментально пресек эти недовольства: иль забыли, что поплывете морем? А корабль — это вам не родная деревня. И все в таком духе. Вскоре унтеры сняли свои претензии, чем подали хороший пример бойцам, как ужиться друг с другом.

Первое время все было неожиданно хорошо, но Кесри чувствовал — это ненадолго, и не ошибся. Вскоре сказалась насильственная изоляция. Люди не привыкли сидеть взаперти, не имея доступа к разнообразным удовольствиям базара. Малознакомые соседи по казарме и невозможность скинуть форму тоже сыграли свою роль.

С прибытием второй партии волонтеров, пополнивших численный состав роты, ситуация только усугубилась. Почти все новички были «никчемности», от которых мечтали избавиться в их прежних полках, — дохляки либо неисправимые баламуты.

Солдатские нервы не выдерживали, и в отсутствие дядьев и кузенов, которые могли бы предотвратить серьезный конфликт, то и дело мелкие ссоры перерастали в драки. Всего за полмесяца двоих зарезали в поножовщине, но рота лишилась девяти человек, поскольку вместе с убийцами отчислили и других участников потасовок.

С каждым днем появлялись все новые знаки морального упадка: неопрятный вид, отработка приемов вполсилы и неоднократные примеры безмолвного тупого неподчинения, которое не одолеть обычными взысканиями. Чтобы удержать порядок, требовались неимоверные усилия, и впервые за всю службу Кесри пожалел, что в туземных полках отменили порку.

Наконец ему пришла идея устроить соревнования по борьбе — обычное дело в лагерях и военных городках, где постоянно проводили батальонные и полковые турниры. Сам Кесри никогда не забывал о борьбе и несколько лет был чемпионом полка. Спорт укрепляет человеческие отношения, а юношеские воспоминания об акхаре подсказывали, что это совершенно необходимо в нынешней ситуации, когда люди плохо знакомы друг с другом. Кесри не ошибся в своем расчете на поддержку капитана Ми, который в числе немногих английских офицеров иногда и сам выходил на борцовскую арену. Капитан объявил идею блестящей и всего за неделю раздобыл позволение ее воплотить.

За пару дней соорудили более или менее приличную арену, Кесри взял на себя роль наставника начинающих спортсменов. Результат оправдал его ожидания: солдаты откликнулись охотно и, радуясь отвлечению, разом воспрянули духом. Вскоре вся рота поголовно увлеклась борьбой, во взводах создавали команды для участия в турнире.

Все это обнадеживало, но главная проблема осталась — никто не знал, куда отправят корпус. И потому ходили тревожные слухи самого разного толка: война с дикарями-людоедами, муки в безводной пустыне и тому подобное. В противовес досужей болтовне Кесри называл вероятные, на его взгляд, места назначения: Шри-Ланка, Ява, Сингапур, Бенкулен, малазийский остров Принца Уэльского. Сипаи побывали на всех этих театрах военных действий, о них старики рассказывали бесчисленные истории. И когда возникло название Маха-Чин, Китай, Кесри только посмеялся — слыханное ли дело, чтоб сипаи воевали в Поднебесной? Само это слово подразумевало невообразимую даль, и крохи знаний о ней были почерпнуты от странствующих монахов и садху, рассказывавших о горах в снеговых шапках и ледяных пустынях. Мысль о морском сражении в этаких краях выглядела совершенно нелепой.

В Калькутте декабрь был светским сезоном, и благодаря чете Дафти Захарий получил немало приглашений на празднование Рождества и еще больше — на отмечание наступающего нового 1840 года. В некоторых домах ему встречалась миссис Бернэм, и тогда они сдержанно раскланивались, как едва знакомые.

Однако ее присутствие заставляло быть начеку: Захарий знал, что украдкой за ним наблюдают и позже последует детальный разбор его светских манер, грозящий выговором за малейшую оплошность в одежде, речах и прочем. Изредка он удостаивался окрылявшей его скупой похвалы. Всякое доброе слово разжигало аппетит к новому одобрению, и голод этот был неутолим, поскольку Захарий так и не выучился различать, когда его превозносят всерьез, а когда в насмешку.

В Новый год пути их пересеклись на праздничном полднике, и ночью в будуаре миссис Бернэм, посмеиваясь, сказала:

— Ты становишься истинным саибом, мистер Рейд! И скоро превратишься в записного денди! Что за галстук! Что за брелок!

— А костюм? — жадно спросил Захарий. — Как тебе мой костюм?

К его огорчению, вопрос этот вызвал новый приступ смеха.

— Ах, мой милый молотчик! — Миссис Бернэм взяла его лицо в ладони. — На свете ни один костюм не сравнится с твоим нарядом Адама. Дай-ка я рассмотрю его хорошенько…