Читаем Огненный поток полностью

Должен признать, у меня, вопреки волнению, не возникло ощущения встречи с божеством. Я столько всего слышал о комиссаре и потому ожидал чего-то необыкновенного. Однако на фоне других мандаринов он выглядел самым неприметным — по крайней мере, внешне. Если прочие высшие чиновники старались сразить пышностью одежд и величавостью манер, комиссар, похоже, стремился произвести совершенно обратное впечатление, и это, наверное, в нем самое необычное. Он себя вел как добрый дедушка — даже погладил по головке английского юнгу и поговорил с ним.

К сожалению, само мероприятие оказалось малоинтересным. Складывается впечатление, что комиссар Линь искал этой встречи, дабы убедить англичан в праведности своего дела. Ради этого он представил несколько книг и брошюр о пагубности опия (на некоторые из них его внимание обратили именно мы с Комптоном). Желая доказать, что запрет опийной торговли ни в чем не противоречит повсеместно принятым правилам, комиссар приказал зачесть отрывок из европейского свода международных законов.

Англичане вежливо слушали, однако лица их выражали недоумение: почему комиссар обращается к ним, ведь они вовсе не те люди, кто держит штурвал имперской власти?

Комптон тоже счел эту встречу пустой тратой времени и позже, когда мы вернулись в печатню, сказал: главная ошибка юм-чаэ в том, что он слишком уж верит в здравый смысл — дескать, как только простой англичанин уяснит себе политическую подоплеку, станет не о чем спорить. В глубине души комиссар не верит, что любая разумная человеческая общность захочет воевать ради чего-то вроде опия. Вот потому он и пожелал встретиться со спасшимися моряками, думая, что наилучший вариант решения проблемы — пробиться к простому англичанину. Комиссар больше не доверяет капитану Эллиотту и другим британским официальным лицам, коих считает продажными чиновниками — мол, они отстаивают свой шкурный интерес и обманывают народ, которому призваны служить.

Видимо, комиссар Линь рассчитывает, что простые англичане вроде моряков с затонувшего судна смогут подать петицию правительству, как принято в Китае. Он не понимает, что в Англии все иначе: эти люди не вправе обращаться к власть имущим и хоть как-то влиять на официальную политику.

Наверное, не всякому дано уразуметь деспотии других народов.

Лишь обиженно распрощавшись с миссис Бернэм, Захарий сообразил, что не условился о новой встрече. Он костерил себя за свой резкий уход, а также за панику, порожденную мыслью, что отныне будуар для него закрыт. Захарий сознавал, что эта связь (или что бы там ни было) отнюдь не вечна, однако не мог унять внутренний голос, вопивший: «Нет, не сейчас, не сейчас!»

К счастью, мучения его были недолги: через пару дней пришло послание, скрытое в очередном увесистом томе.

Когда Захарий возник в дверях уборной, его встретили с пылкостью, говорившей о намерении вымолить прощение.

— Ах, дорогой мой мистер Рейд! — Миссис Бернэм заключила его в объятья. — Как же я тебе рада! Я боялась, ты больше не придешь.

— Почему это?

— Потому что в нашу последнюю встречу я, кажется, неудачно выразилась. Я всегда была ужасной балаболкой. Язык мой — враг мой, прежде ума рыщет, беды ищет, он, по выражению мистера Дафти, что твой кливер, и я молю о снисхождении. Я прощена? Скажи, прощена?

Захарий улыбнулся:

— Да, моя дорогая биби.

— Благодарю! — Миссис Бернэм прижалась животом к его бедрам. — О, я чувствую, отважный солдатик тоже меня простил, и он, я уверена, свершит великие подвиги, узнав, какой подарочек я ему приготовила.

Она раздела Захария и подвела к кровати, простеленной полотенцами. Захарий лег навзничь, устроив голову на пирамиде подушек, а миссис Бернэм взяла с прикроватной тумбочки небольшую миску и поставила ему на грудь.

— Теперь не шевелись, а то все расплещешь.

В миске, наполовину заполненной благовонным маслом янтарного цвета, лежало нечто, похожее на детский носочек, только не матерчатый, а прозрачный; с открытого конца «носочек» был повязан красной шелковой лентой, изящно свисавшей с края миски и не касавшейся масла.

Ухватив ленту, миссис Бернэм выудила «носочек» из миски, поднесла к Захарию, и стекавшее струйкой масло стало собираться в лужицы на его животе.

— Знаешь, что это, мистер Рейд?

— Неужто гандон? — вытаращился Захарий и получил шутливый тычок в ухо.

— Фу, как грубо! Назовем это чехольчиком, который избавит впредь нашего отважного бойца от постыдной необходимости транжирить драгоценное добро. — Миссис Бернэм склонилась для затяжного поцелуя. — Я знаю, как порой тебе было трудно, мой милый, воздержаться от надлежащего излияния. Твоя жертва давила меня тяжким бременем, и я безмерно рада, что отныне тебе не придется ее приносить.

Захарий был растроган такой нежностью и заботой.

— Ты очень внимательна. Трудно было раздобыть чехольчик?

— Невероятно трудно, да еще требовалась крайняя осторожность. Скажу только, что повитуха-армянка, обитающая на Фри-Скул-стрит, стала гораздо богаче.

— Подарок, выходит, дорогой?