Читаем Одинокое дерево полностью

Симос обернулся. Оказалось, всюду вокруг пестреют красные маки. Он поднялся и начал собирать букетик. Он рвал маки одной рукой, а в другой держал божью коровку. Он может отнести маки Виолете, до ее дома десять минут ходу. И он спросит ее про вчера, просто посмотрит, что она ему скажет. Но на него внезапно накатила тоска по дому, по семье. Захотелось оказаться рядом с родными: с отцом, матерью и маленькой бабушкой. Симос разжал ладонь. Божья коровка в волнении заметалась кругами. Маленький огонек напоминал свечки на праздничном торте. Их задувают на день рождения – так говорила маленькая бабушка. Делаешь «фух» и не забываешь прошептать желание. Фуууух… Божья коровка улетела. Симос не успел загадать желание.

– Ничего страшного, ты же и так его знаешь, – прошептал он.

– Он знает. – Симос услышал, как отец говорит это матери, помогая той накрывать стол. – Мы многое объяснили ему, когда следовало. Мы в его возрасте… Помнишь, малявка?

Симос не разобрал ответа, только смех, и открыл дверь. Тут же он увидел, как отец обнимает мать за талию, и засмущался: впервые на его глазах они обнимали друг друга вот так, днем. Мать тоже вспыхнула и резко отодвинулась от отца, но Симос был только рад. Значит, они все еще любят друг друга, его родители. Это их быстрое объятие подняло ему настроение и заставило ненадолго отбросить тяжелые мысли.

– Иди помой руки.

Все сели за стол.

– Мне позвонил капитан. Через несколько дней выходим в море. После праздников.

Симос поднял взгляд и посмотрел на мать. Та опустила глаза, а маленькая бабушка начала шептать прощальные пожелания:

– В добрый путь иди, Стратос, и добрым путем возвращайся.

Отец поднял бокал.

– Твое здоровье, госпожа Ирини, сколько лет тебя знаю, столько лет только хорошее от тебя слышу. Будь счастлива и здорова. Ты – мой ангел-хранитель и хранитель всего нашего дома. И твоими молитвами, уверен, все наши путешествия только добром и выходят.

Внезапное благодушие Стратоса вызвало у всех невольные улыбки.

– Хотя, правду сказать, уж ты мне, конечно, и устроила взбучку в свое время, да только и в этом ты была права.

Мать растерянно переводила взгляд с мужа на бабушку. Симос понял, что и она не знает, о чем речь.

– Но я слово свое сдержал и никому о том не рассказал.

Маленькая бабушка покачала головой.

– Я была уверена, что ты сдержишь слово, Стратос. Знала, что ты – правильный человек.

– Теперь же, спустя годы, госпожа Ирини, позволь мне рассказать.

Маленькая бабушка снова покачала головой.

– Да не такой уж это и страшный секрет. Я был лет на пять-шесть старше тебя, Симос, когда пришла ко мне твоя бабушка и завела этот разговор: «Любишь ее – позаботься о том, чтобы любить красиво. А не любишь – так скажи об этом быстро, не тяни». «Я ее люблю», – ответил я. «И молодец, раз так, потому что Фото, как я чувствую, полюбила тебя на всю жизнь».

– Бабушка, как тебе не стыдно! – проговорила его мать, смеясь.

Симос не помнил, когда в последний раз видел отца таким разговорчивым и радостным, – обычно он отмалчивался или ронял слово-другое. И внезапно все показалось Симосу проще. Если бы только он мог поговорить с семьей открыто, покончить с тревогой, что снедала его. Мать, словно догадавшись о его мучениях, вздохнула.

– Если бы только не уехал отец Григорис, – сказала она.

– Если бы, – повторила бабушка. – А сейчас, сама видишь, на него все навесят. Да еще и та старая история с Виолетой.

– Какая история, бабушка?

Та взглянула на отца, словно прося разрешения продолжить разговор.

– Люди иногда судят весь мир по себе и даже самую бесхитростную дружбу начинают преследовать как преступление. Все ее отец. Ему не нравилось, что Виолета общается с отцом Григорисом. Какие-то доброхоты нашептали, что видели их вдвоем, так он решил прирезать обоих. И он того добился – по-своему. Девочку услал в клинику. Отец Григорис из-за всей этой истории даже и потом ничем не мог ей помочь. Все мы в том виноваты. Может, мы и не знали подробностей, но подозревали, что приходится выносить девчушке. Они жили далеко, и мы не слышали ее криков, но ведь мы знали, что он за варвар. Умерла ее мать – тогда-то они и начали жить как дикари. Не спускались в деревню, только в исключительных случаях. Однако те немногие, кто проходил мимо их дома, рассказывали, что слышали его вопли. Человек он был черствый, а владения его – все бесплодные. Он и стал грубее даже и пересохшей земли, что ему приходилось непрестанно орошать.

– А ты-то в чем виновата, госпожа Ирини? Ты-то что сделала? Ты тогда была совсем юной.